— У нее были и ум, и страсть, которая так необходима человеку, чтобы энергия его не остывала, в любом возрасте — не остывала, и обаяние, без которого, наверно, нет посла... Короче: она умела располагать к себе людей и делать их друзьями, своими друзьями, а следовательно, своей страны... Но это, пожалуй, лучше меня объяснит Ева, — взглянул он на жену, которая, не оставляя обязанностей предупредительной хозяйки, с почтительным вниманием следила за беседой.
— Когда Коллонтай начинала, не многие отваживались идти в советское посольство, — осторожно включилась в беседу наша хозяйка. — Понятие «советский» вызывало смятение, больше того — страх. Поэтому нужен был такой человек, как Коллонтай, чтобы завязать первый узелок отношений. В посольство могли и не пойти, а к Коллонтай шли. Но и к ней шли только самые смелые. Группа стокгольмских интеллигентов, которые собирались у Коллонтай, была известна в городе под именем «кружка Коллонтай». Люди разные, хотя в своем роде и единомышленники. Что вело их к Коллонтай? Очевидно, симпатии к СССР, но в не меньшей степени — антифашизм. Да, это было время, когда фашизм набирал силы, и поэтому симпатии к Советской стране носили воинственно антифашистский характер. Я это знаю потому, что кружок Коллонтай посещал мой отец. Он был профессором химии, и там были некоторые его коллеги, все воинственные антифашисты. Люди непреклонные в своих симпатиях и антипатиях. Процесс Димитрова. Война в Испании. Мюнхен. Их ненависть к фашизму нередко выражалась не столько в речах, сколько в смехе. Нередко в этом кружке появлялся Карл Герхард — талантливый актер-сатирик, в памфлетах которого был один враг — фашизм. Песенка о троянском коне, посвященная немцам, поселившимся в Швеции и готовым взорвать ее изнутри, была одной из самых популярных песен в ту пору. Он и его друзья, настроенные так же непримиримо к немцам, были постоянными гостями на приемах Коллонтай. Кружок Коллонтай стал ядром Общества «Швеция — СССР», деятельность которого отразила новую фазу отношений шведов к Советской стране, все то, что было вызвано советской победой над фашизмом... Да и приемы в советском посольстве обрели иные масштабы — посольская квартира Коллонтай стала явно мала для таких приемов. Тот же Герхард как-то сказал: «Пригласили двести гостей, а пришло пятьсот!» Однако хозяйка, казалось, была рада всем пятистам — и тем, кого пригласили, и тем, кто пришел сам.
— Надо было видеть, с каким искусством она вела себя на таком приеме, — подхватывает Юхансон. — Она была мастером короткой беседы, мгновенно сымпровизированной, полной ума и юмора. Я часто думал, как в ее сознании складываются десятки и десятки бесед, которые она успевала провести в течение такого приема. Ведь эти беседы ею осмысливались и, очевидно, приводились к общему знаменателю и помогали понять, что происходит в мире, что происходит в Швеции... В общем, она была хозяйкой большого дома, дома открытого...
Я смотрю на стену прямо перед нами. Ее занимает полотно, писанное маслом. На полотне — праздничный стол, кажется, в доме моих хозяев, и за столом множество гостей. Да, это семейный праздник. В центре стола, надо думать, Юхансон — да, судя по круглой улыбке, он, Густав, счастлив, как счастлива и Ева — она сидит тут же. Художник подсмотрел мгновенье, заповедное в жизни семьи, заповедное для Юхансонов и характерное. Праздничный стол, наверно, дает лишь приблизительное представление о круге друзей этого дома. Не зря же Юхансон сказал о Коллонтай: «Она была хозяйкой большого дома, дома открытого». Ему явно импонировали эти слова: «Дома открытого!» Видно, у Юхансонов много друзей, их дом — доброе прибежище веселого и дружного народа. Впрочем, чтобы понять это, не надо обращаться к картинам, висящим на стене. Характер наших хозяев, их желание прийти тебе на помощь свидетельствуют об этом определеннее.
Будто угадав мою мысль, хозяйка спрашивает мужа:
— Погоди, Густав, кто может знать Коллонтай еще? Кто?
Неожиданная мысль осеняет ее:
— Дочь Стриндберга! Да, нашего писателя Августа Стриндберга! Он умер давно, но жива дочь. Она была замужем за русским. Они жили в Финляндии и там, кажется, знали семью Коллонтай.
Она устремляется к телефону и вдруг останавливается.
— Господи, так ведь ей уже много лет! Сколько ей может быть лет, Густав? Девяносто? Девяносто пять? Помнит она все ? Нет, я ей все-таки позвоню! — Ева продолжает путь к телефону. Звонит. Через несколько минут возвращается. — Оказывается, ей всего восемьдесят семь. Коллонтай знал ее муж. Муж — не она. Ах, жаль, что уже нет бургомистра Линдхагена — он был добрым другом Коллонтай и другом старым. И Ады Нильсон нет. Ада могла бы быть вам очень полезной. Вот еще кто знает Коллонтай — профессор Нанна Сварц. Она лечила Коллонтай. Мы сделаем все, чтобы ее разыскали.
Мы проходим в следующую комнату. На стене — портрет. Человек преклонных лет. Умное, доброе и красивое лицо.
— Кто это? — спрашиваю я у хозяйки.
— Отец... Да, я говорила вам о нем... Кружок Коллонтай — это он.
Я поднимаю глаза на портрет отца Евы. Наверно, она пошла в Общество «СССР — Швеция» и стала его вице-президентом не только потому, что была дочерью своего отца, но, быть может, немножко и поэтому.
5
Вот новая встреча с Ириной Львовной. Она уже знает о моей последней беседе в семье Юхансонов. И разговор о Линдхагене, бургомистре Стокгольма, его жене, его сестре, с которыми Коллонтай была связана едва ли не тридцать пять лет, известен Ирине Львовне. Где-то в Стокгольме должны храниться письма, адресованные этой семье. Много писем, некоторые из них помечены едва ли не пятнадцатым годом. Последнее — сорок третьим. По мере того как я продолжаю свои поиски, у меня накапливаются все новые и новые сведения об этой семье. Видный шведский социалист левого толка. На той знаменитой фотографии, где возвращающийся в Россию Ленин шагает вместе с группой шведских друзей, Линдхаген — рядом с Лениным. Да, вот этот рослый, в коротком пальто и модной шляпе, которую он надел с некоторой франтоватостью, слегка набекрень.
Мне сказали: социалист левого толка. Да, Линдхаген был одним из тех, кого решительно не устроила программа шведских социал-демократов. Он говорил об этом. Его авторитет многолетнего бургомистра Стокгольма был столь велик, что он продолжал оставаться на этом посту и после того, как стал коммунистом.
Сестра Карла — Анна Линдхаген была ему верным помощником. По ее почину, в частности, Стокгольм был окружен сетью маленьких дач-садов,