Итак, писем Коллонтай в архиве истории рабочего движения Швеции не оказалось. Мне сказали, что, прежде чем я прекращу свои поиски, мне необходимо попытать счастья еще в нескольких местах. Одно из них: городской архив Стокгольма. И вот я прошел в дальний конец Кунгстгатан, пересек один за другим три моста, поднялся улицей, идущей в гору, и очутился перед скульптурой девушки, исполненной в манере, достаточно свободной. Скажу прямо: не часто вход в хранилище старых манускриптов украшался столь легкомысленным символом. Однако я преодолел и это препятствие, вступив в пределы самого хранилища. Оно было построено с той легкостью и изяществом, с каким сегодня в Швеции строятся даже здания архивов. Хозяевами почтенного учреждения, в которое я вступил, были молодые архивариусы. Двадцатилетний архивариус — это звучит почти кощунственно, но в данном случае дело обстояло именно так — передо мною были молодые архивариусы. Я сказал, что приехал из Москвы и хотел бы видеть архив Линдхагена.
— К нам... прямо из Москвы? — спросили архивариусы, и это сообщило им такую энергию, что через полчаса архив Линдхагена был у меня на столе.
Я решил начать с папки, в которой была собрана корреспонденция Линдхагена, полученная им в связи с восьмидесятилетием, — мне казалось, что авторы нескольких сот корреспонденций, поставленные перед необходимостью приветствовать восьмидесятилетнего юбиляра, дадут мне о нем такое количество сведений, какое я не почерпну нигде.
Однако то, что я увидел, превзошло мои ожидания.
Представьте себе сотни писем и телеграмм, приветственных открыток и визитных карточек, дружеских шаржей и альбомов, присланных людьми разных положений и возрастов — от сверстников Линдхагена до детей, едва научившихся выводить буквы.
Письма из Стокгольма, из разных мест Швеции, из разных мест Скандинавии и, пожалуй, Европы. Я почувствовал необыкновенную популярность этого человека, посвятившего свою жизнь благоустройству и всяческому преуспеянию Стокгольма.
Как ни объемиста была эта папка, я отыскал в ней и письмо Коллонтай. Письмо старого друга, исполненное ума и сердечности. Конечно же, она не могла не поздравить доброго товарища, с которым впервые повстречалась и подружилась едва ли не в начале века. В начале века? Да, по моим расчетам, в году десятом. Так, где же письма Коллонтай, которые поместились между десятым годом и датой 80‑летия Линдхагена?
Я вскрываю одну за другой еще несколько папок — писем нет. Наверно, на моем лице обозначилось уныние — к столу начинают собираться молодые архивариусы. Возникает своеобразный совет. То, что они мне сказали вначале, встревожило меня немало. Оказывается, в архиве сейчас самая страдная пора: Стокгольм разъезжается на каникулы. Стокгольм, а значит многие из ученых, которые работают в архиве. У молодых архивариусов перед учеными свои обязательства. В общем, архиву трудно. Однако эта отнюдь не оптимистическая тирада была увенчана фразой, для меня обнадеживающей: «Но ведь вы приехали специально из Москвы!» Это решило все. Было условлено, что в ближайший вторник я вновь побываю в архиве. Все, что можно найти, будет найдено и предоставлено в мое распоряжение.
И вот вторник. Иду по Кунгстгатан, перехожу один за другим три моста и устремляюсь в гору, туда, где стоит правильный квадрат городского архива. Я снова за столом, который обжил накануне. К папкам, которые добыл я тогда, прибавились новые.
— Кажется, нам удалось найти письма, о которых вы просили, — говорит молодой архивариус, указывая глазами на папку, лежащую в центре стола. — Сочетание таких имен, как Коллонтай и Линдхаген, для нас столь значительно... впрочем, все, что мы обнаружили, может быть, и не имеет такой ценности для вас?
Невольно я спрашиваю себя: действительно, какую ценность может иметь для меня эта переписка? Что я жду от нее?
Для меня ценность этой переписки в единственном: как строила Коллонтай свои отношения с семьей Линдхагенов, как она поддерживала эти отношения, как развивала?
Кстати, может быть, есть возможность проследить за перепиской с истоков?
Я открываю папку и невольно ловлю себя на том, что делаю это с той робкой неторопливостью, какая вдруг появляется в тебе, когда перед тобой нечто ценное. Обращаю внимание на характерную печатку Александры Михайловны, поставленную в левом углу каждой страницы, — ромб и вписанные в него инициалы, а также уже знакомую мне по прежним письмам роспись.
Если судить по письмам, то первая встреча Коллонтай с Карлом Линдхагеном произошла в 1910 году в Копенгагене в дни конгресса II Интернационала, а может быть, в Мальмё, где Александра Михайловна выступала в те дни с речью. Два первых письма Александры Михайловны Линдхагену написаны в течение года, прошедшего после конгресса. Первое послано из Вены и имеет дату: 12 октября 1910 года. Вот это письмо:
«Уважаемый товарищ Линдхаген!
Примите сердечную благодарность за любезную присылку текста закона. Эти материалы имеют большую ценность для нас, особенно потому, что социал-демократическая фракция Думы в настоящее время разрабатывает законы об охране рабочих.
Я всегда с большим удовольствием вспоминаю наше совместное пребывание в Мальмё. Если Вы встретите товарища Брантинга, передайте ему, пожалуйста, горячий привет. Мой постоянный адрес остается прежним: Хубертус-аллее, 16, Груневальд, Берлин. С сердечным партийным приветом
Александра Коллонтай».
Второе письмо — без даты. К счастью, это не письмо, а открытка, и почтовые штемпели могут сообщить дату отправления и получения: отправлено 26 июня 1911 года, получено 28 июня.
«Уважаемый товарищ Линдхаген! С Вашей стороны действительно было очень любезно прислать обещанные материалы для русского проекта законов. Спешу выразить Вам мою признательную и самую сердечную благодарность. Эти материалы содержат много ценного для нас и существенно облегчат мне работу.
С большим интересом я также прочла Вашу статью, написанную так ясно, талантливо и популярно.
Надеюсь увидеться с Вами еще и шлю Вам партийный привет и глубокую благодарность за присланное.
Александра Коллонтай».
Третье письмо помечено 1914 годом (дата поставлена не рукой Коллонтай и взята в скобки, очевидно, письмо датировано адресатом). Коллонтай обращается с просьбой к фру Линдхаген. Сама просьба характерна: из круга своих стокгольмских друзей, которых к тому времени было немало, Александра Михайловна выбрала именно семью Линдхаген, чтобы обратиться с этой просьбой. По-моему, это показывает, что в дни пребывания в Швеции (а это было