Чтобы понять душевное состояние Коллонтай, надо просто развернуть газеты того времени. Пал Севастополь. Немцы захватили Донбасс. Их головные части вышли к Волге, Кубани и Тереку. И до этой поры было трудно, но так никогда. Чтобы понять состояние Коллонтай, надо представить себе, как это выглядело со страниц шведской прессы. Паралич разбил Александру Михайловну в один из этих дней. Коллонтай потеряла сознание, лишилась речи, способности двигаться. Жизнелюбивый человек, неутомимо-деятельный, жестоким ударом болезни был точно срублен. Коллонтай отвезли в Стокгольмский госпиталь Красного Креста.
Мы идем в здание посольства. Здесь она жила и работала, когда вернулась. Большая комната, почти квадратная, с единственным просветом, выходящим на Виллагатан. Это — кабинет. Где-то рядом была ее жилая комната.
Друзья Коллонтай мне рассказали, что сознание и дар речи вернулись к ней на другой день. Она очень просила дать ей возможность вернуться к работе. Вначале ей разрешили заниматься делами лишь в течение часа, потом — трех. Она принимала посетителей, читала прессу, пробовала писать. Писала карандашом, вначале медленно, потом все увереннее. Ее письма, написанные в эту пору, сохранились.
Несмотря на столь тяжелое состояние, она оставалась на посту посла до окончания войны. В сущности ее просьба была удовлетворена. Лишь в марте 1945 года, за месяц с лишним до окончания войны, специальным военным самолетом, который послало правительство в Стокгольм, Коллонтай вернулась на Родину.
Говорят, это было на рассвете. Да, хмурым мартовским утром 1945 года Коллонтай была здесь в последний раз. Я стою у окна кабинета и смотрю вниз. Где-то там стоял посольский автомобиль. Наверно, у нее была минута тишины, минута заповедной тишины, когда она собиралась войти в машину. Все эти пятнадцать нелегких лет встали перед нею в эту минуту. Пятнадцать лет великой воли, мысли и, я так думаю, храбрости.
Помнится, Соня Брантинг сказала: «Она была храброй женщиной. Храброй». Брантинг знала большой мир Стокгольма со всем разнообразием лиц, которые могли противостоять Коллонтай. Чтобы совладать с этим миром, надо было иметь немалое мужество. Тем больше мужества должно быть у женщины. Поэтому Брантинг сказала тогда: «Она была храброй женщиной!»
7
Я заглядываю в свои записи, которые сделал, когда был у Юхансона и Пальмэр. Рядом с именем Линдхагена стоит имя Ады Нильсон.
Ирина Львовна пытается припомнить все, что знает об Аде Нильсон. Известный врач, популярный и широко почитаемый в Швеции, она посвятила себя борьбе за женское равноправие. Человек бескомпромиссный, она по своим взглядам была скорее либералом, чем социалистом. Однако это не мешало ей быть другом Коллонтай. Впрочем, это не помешало Коллонтай, коммунистке и государственному человеку, сблизиться с Адой Нильсон и влиять на нее. Наверно, то, что могла бы рассказать Ада Нильсон о шведских связях Александры Михайловны, вряд ли поведал бы кто-то другой из шведов, но Нильсон немногим пережила свою русскую подругу.
— Однако, быть может, сохранились какие-то свидетельства их отношений... ведь их дружба длилась десятилетия?
— Письма?..
— Возможно, и письма.
— Да, письма должны быть... по крайней мере триста писем Коллонтай к Аде Нильсон.
Прошло несколько дней, однако они мало прибавили к тому, что мне сказала Ирина Львовна. Письма целы, но в соответствии с волей Ады, они переданы библиотеке Гетеборга. Чтобы «прикоснуться» к письмам, надо или выехать в Гетеборг или затребовать письма в Стокгольм. Но и это решение пока принять нельзя — сегодня этих писем в библиотеке нет.
— Хорошо, если нет возможности увидеть все письма, быть может, удастся «прикоснуться» к некоторым?
— Есть текст мемуаров Ады Нильсон...
— И там... письма Коллонтай?
— Да.
И вот передо мною воспоминания Ады Нильсон, и в них большая глава, посвященная истории почти тридцатилетней дружбы с Коллонтай. Но меня интересуют письма, в первую очередь — письма. Здесь их много, однако самым ярким является вот это письмо из Сальшебадена, в нем — вся Коллонтай, ее ощущение полноты жизни, ее восприятие прекрасного, ее отношение к труду дипломата, ее понимание этого труда.
Вот это письмо.
«Сальшебаден, 7/9 1939. Моя милая, милая Ада, вчера мне очень хотелось сказать тебе, как высоко я ценю нашу дружбу и как я тебе благодарна за все, что ты даешь мне. Наша духовная гармония, наше единодушие, когда речь идет о мировых событиях и роли моей страны — первой страны социализма... именно это и важно.
Сегодня утром я получила удовольствие от моей прогулки в Сальшебаден. Я люблю осень, осенние дни, небо и море глубокого синего цвета, первые жгучие краски осени, и воздух, в котором есть что-то освежающее и бодрящее. Внезапно у меня появилось ощущение, которое я так хорошо знаю со времен юности: жизнь — существование — прекрасны! Осень, — так представляется мне всегда, — осень что-то обещает; еще могут прийти хорошие дни...
Весной мне никогда не бывает очень весело. Весна для меня слишком беспокойна. Я меланхолична. Но осень что-то обещает. Что, собственно? Да, надежду, что я еще успею немного сделать зимой... И немного покоя в мире, где так напряженно. Но только никакого застоя! Это хуже всего.
Милая Ада! Разве ты в молодости не хотела, чтобы мир освободился от своих «традиций»? Теперь мир находится в процессе полной перестройки. Не этого ли мы хотели в молодости? Человечество не понимает, что именно с помощью этих переворотов и столкновений мы делаем шаг вперед.
ХХ век за 30—40 лет ушел вперед на несколько сотен лет. Именно вперед — вопреки всему! Разве не появился совершенно новый способ разрешать конфликты между государствами, который теперь осуществляет СССР? Разве не умнее и не гуманнее разрешать проблемы путем переговоров, а не хвататься за оружие? В этом заложена совершенно новая идея, новый метод. Это — сущность Лиги Наций.
Но человечество все еще не хочет или не может понять этого... Я вижу очертания внешней политики будущего. Возможно, еще будут войны, несколько войн, но уже развивается новый метод... которым человек будет разрешать конфликты между государствами. И это делает меня счастливой. В особенности же то, что именно Советский Союз пытается идти таким путем.
Социалистическое государство должно, безусловно, применять новые формы также и во внешней политике.
Это я хотела тебе сказать. Так я это чувствую. И потому я не пессимист и смотрю в будущее с радостью и уверенностью.
Ты меня