И вновь наш разговор возвращается к главной теме: Ленин.
— Вы помните этот особняк на Софийской набережной в Москве? Да, да, там, где сейчас находится английское посольство, — вспоминает Гримлюнд, и его вдруг охватывает неудержимое веселье. — Я жил в этом особняке. Впрочем, надо рассказать обо всем по порядку.
Он задумывается, все еще улыбаясь, потом произносит:
— Вот как это было. Красная Армия взяла в плен десять шведов. Это произошло где-то на севере, во время боев с англичанами. Не знаю, как шведы попали в английскую армию, как сражались, но в плен они пошли с энтузиазмом. Так или иначе, а шведов привезли в Москву. Когда в очередной раз я приехал в Москву, меня встретил Дзержинский. «Послушайте, Гримлюнд. У нас сидят шведы. Помогите их допросить. Понимаю, как необычна эта просьба, но шведы говорят только по-шведски...» Разумеется, я дал согласие, допрос состоялся. Видимо, бес попутал шведов, и они оказались в армии британцев, о чем теперь, как показалось мне, сожалеют.
Через несколько дней я встретил Дзержинского вновь. «Ну, как шведы, Гримлюнд? Допросил?» — «Да, допросил, товарищ Дзержинский». — «Так что же будем делать с ними?» Я задумался. В самом деле, что делать с десятью пленными? У меня было такое впечатление, что они пошли в армию интервентов по недопониманию, больше того, по принуждению. Я сказал об этом Дзержинскому. «Ты полагаешь, Гримлюнд, что их надо отпустить и выслать в Швецию?» — «Думаю, что так было бы разумно». — «Ну что ж, спросим об этом Владимира Ильича».
И вот через несколько дней, как сейчас помню, это было в кремлевской столовой, товарищ Дзержинский подвел меня к Владимиру Ильичу: «Товарищ Отто Гримлюнд помог нам допросить шведов, Владимир Ильич». — «Это тех, которых захватили где-то около Архангельска?» — «Да, Владимир Ильич, этих шведов. Товарищ Гримлюнд считает, что шведы раскаялись и самое лучшее — дать им возможность вернуться на родину». Владимир Ильич посмотрел на меня, как мне показалось, строго: «Вы полагаете, что они раскаялись?» — «Да, так кажется мне, Владимир Ильич», — ответил я. Ленин вдруг улыбнулся. «Вот что, — обратился он к Дзержинскому. — Поговорите еще со Сталиным. Шведы ведь у нас в России — национальное меньшинство, а наркомом по национальным меньшинствам является он». Мне показалось, что Ленин хотел еще подумать, прежде чем принять решение, и избрал такой вариант ответа.
Однако через несколько дней решение было принято. Не знаю, имел ли место разговор со Сталиным, но решение подписал и он: «Освободить пленных шведов и дать возможность им вернуться в Швецию».
И вот однажды на Софийскую набережную, где я жил, является красноармеец с распиской в руках: «Вы — Отто Гримлюнд?» — «Я». — «Распишитесь, что приняли от меня десять шведов». Выглянул я в окно и все понял: шведы действительно были тут. Значит, все было организовано, как нельзя более целесообразно: шведы освобождены и переданы с рук на руки своему ходатаю.
Я поставил свою подпись под распиской и вышел к своим соотечественникам, думая, что же мне с ними делать. Я вспомнил, что в Москве есть представительство одной шведской фирмы. Не передать ли ей пленных шведов, подумал я. Все-таки у нее большие возможности отправить их на родину. Так и решил. Наверно, зрелище идущих через Москву пленных шведов, возглавляемых шведским социалистом, было необычно. По крайней мере, когда я вспоминаю об этом сейчас, не могу не улыбнуться. Но тогда все обстояло именно так. В ту же ночь (по-моему, все это произошло ночью) я передал шведов представителю фирмы. Любопытно, что некоторые из этих десяти шведов живы до сих пор. Среди них довольно известный наш актер Фишер. Мне говорили, что на днях он выступал по телевидению с подробным рассказом о том, как попал к русским в плен и был освобожден по распоряжению Ленина.
Гримлюнд задумался. Эта история о последнем шведском походе на Россию, которую он рассказал так весело, встревожила его память и, так мне казалось, мысль.
Наверно, у Гримлюнда боролось два чувства. Первое: понимание, что шведы вдосталь хлебнули горя и одно это помогло им внять голосу правды. Второе: если зло останется безнаказанным, оно может обратиться в новое зло — человек должен отвечать за свои поступки.
Думаю, что решение и Гримлюнду далось не просто.
Он принял первое решение и, очевидно, доказал, что оно справедливо.
Русские с ним согласились, и шведы были возвращены на родину, а Гримлюнд продолжал размышлять над своим решением и пристально следил за тем, как складывалась судьба тех, кто вернулся на родину.
Еще раз оглядываю большой письменный стол Гримлюнда, заваленный бумагами, и обнаруживаю в дальнем конце его магнитофон. Мне говорили, что недавно Гримлюнд был болен, и его работа над книгой прервалась. Я не мог не подумать: возможно, Гримлюнд опасался, что болезнь сорвет его работу над книгой и по этой причине обратился к магнитофонной записи. Было бы бесконечно обидно, если бы не удалось записать весь рассказ Гримлюнда. Будто проникнув в мои мысли, Гримлюнд замечает:
— Конечно, заманчиво записать все, что ты помнишь, просто записать. При этом точно воспроизвести свои статьи тех лет, а их немало. Кстати, такое воспроизведение имеет свои достоинства: статьи написаны по свежим следам, а описание событий в них более точное, чем то, которое ты можешь сообщить им сегодня. Заманчиво в работе над книгой пойти этим путем. Однако вряд ли это было бы правильным. Хочется написать настоящую книгу, так, чтобы она и написана была в меру твоего литературного умения.
— Когда книга будет закончена?
— Думаю, что в начале 1969 года, — отвечает Гримлюнд. — Однако для этого следует