Наша с дэдэшником драка, ну как драка — в основном я его пиздил, он хоть и здоровый, но неповоротливый, да и в целом уже скуф, — попала на камеры. И управляющий точно обо всем узнает.
— Я с Антоном сама, Дим… Я предупрежу, что был… инцидент. Не дело, чтобы ты пострадал из-за меня. И угрозы Никиты, что он оставит тебя без работы… Не волнуйся. Никто тебя не уволит. У него нет таких полномочий, — всерьез успокаивает меня.
— Да я не боюсь увольнения. И вообще… — пожимаю плечами. — Мне не привыкать.
— Это нечестно, — возражает Надя. — Я имею в виду, что молва, которая о тебе ходит, она не соответствует действительности… В чем я уже не раз могла убедиться. Спасибо, Дим, что вмешался. Я не знаю, чем бы все кончилось... правда, — она накрывает лицо ладонями.
— Ты как… вообще?
— Ну… Скажем… Такого запоминающегося Восьмого марта у меня еще не было, — черно пошутив и собрав волосы, она отводит их назад.
Я вижу засос на тонкой изящной шее — как напоминание о том, что у нас было.
— Да, ты в праздники любишь отжечь, — делаю отсылку к ее днюхе, когда мы познакомились.
— Как же стыдно… — Надя опять сокрушается.
— Что твой бывший — долбоеб? — я снова злюсь.
— Да. В том числе.
Я бросаю взгляд на свои часы. Начало четвертого.
— Езжай домой, — говорю Наде. Она вопросительно сводит брови. — Я про… Сейчас… Давай собирайся. Нечего тебе тут делать, — объясняю, что речь не о том, что я мечтаю от нее избавиться.
Да если бы.
— Спасибо, Дим, — она кротко кивает. — Да, я лучше поеду.
И тут меня потряхивает от другой мысли. Накручиваю моментально.
— Он знает, где ты живешь? Местный адрес?
— Нет. Нет-нет. Только ты знаешь. И Света. Ну и мама, — перечисляет Надя. — А в личном деле у меня сочинская прописка.
— Точно не знает?
— Нет, не знает. Иначе бы он в квартиру заявился.
Тревога отступает, но следом накрывает с новой силой.
— А если он снова полезет? Не здесь, — поясняю, что меня беспокоит. — Он же там живет.
— Да, там. Но он не полезет. Мой зять — майор полиции, в конце концов.
— Что-то сегодня его это не остановило? — скептически замечаю.
— Может… — Надя шумно переводит дыхание, — это и моя вина, что он так себя повел. Раньше, когда мы ругались… Я тоже, бывало, злилась, упрямилась, но потом все же… принимала его… И он мог… Он мог просто решить, что все… как всегда, — сбивчиво рассуждает.
— Давай еще начни его оправдывать! — обрываю ее.
— Нет. Я не буду. И если он снова… Я обращусь в полицию.
— Обещаешь? — требовательно смотрю на нее.
— Да, — достаточно убедительно звучит. — Сегодня он… Сегодня он перешел грань.
Не хочу думать о том, где именно раньше у них заканчивались эти грани. Не хочу… Тошно. И, сука, так бесит!
Вот на этот кусок говна она столько времени потратила? Реально?
Надя открывает шкаф, чтобы достать длинную куртку, типа, пальто, и я подхожу, чтобы помочь ей одеться.
— Напиши, как дома будешь, — прошу, когда она уже полностью экипируется и берет свою сумку.
— Хорошо.
Мы идем к двери, но в последний момент я притормаживаю, чтобы спросить:
— Когда ты уезжаешь? — и следом уточняю: — Вообще.
Знаю, что Надя написала на увольнение, и сейчас у нее идет отработка. Но самой заявы я не видел.
— Пятнадцатого, — оглашает она крайник срок своего здесь пребывания.
Неделя, значит.
— Ты сама? На машине?
— Ну да.
— Ясно, — я закусываю щеку и чувствую, как внутри все падает. — Езжай аккуратно.
Берусь за ручку, собираясь открыть дверь, но Надя опускает на мою руку свою.
— Дим… — медленно и неуверенно поднимает на меня взгляд.
Я чуть откидываю голову, чтобы смотреть прямо на нее.
Такая красивая и такой у нее несчастный вид, что мне физически больно становится. В груди что-то раздувается, дыхание затрудняется. Надя молчит.
— Что? — осторожно подталкивают ее.
— Я… Я… — взмахнув ресницами, она сводит брови, словно призывая себя к порядку. — Мне правда жаль, что все так… получилось. Если можешь, прости.
Внимательно ее разглядываю, качаю головой. Я чувствую, что у меня еще никогда не было таким большим сердце. Я его реально ощущаю. Объем, вес, работу. И там ни хера не пусто. Там...
"Да прощаю, прощаю. Нашла, о чем просить. Скажи мне другое... Ну же..."
Но Надя снова отмалчивается.
— Ты… точно это хотела сказать?
— Да, — уводит взгляд в сторону.
— Ну… ага, — я киваю и снова прежде чем выйти, торможу нас, чтобы добавить — медленно и с расстановкой: — Надь… Дай знать, если… вдруг… я не знаю… что-то… изменится.
Она зависает, после чего нерешительно и с очень странной интонацией, отрывисто, с недоверием или будто удивленно, что ли, отвечает мне:
— Лад-но?
И мы выходим.
39
Надя
Прикрыв глаза козырьком из сложенных ладоней, разглядываю сочную панораму, на которую открывается вид из окна моего рабочего кабинета.
Весна — начало лето — лучшее время для посещения чайных плантаций. Вокруг так ярко, динамично и зелено, что, кажется, смотришь не на реальный пейзаж, а на изображение в высоком разрешении на исполинских размеров экране.
В кабинете прохладно благодаря сплиту и пахнет чаем и липовым медом.
Я пробую нашу новинку — бутилированный холодный чай.
Уже позволяю себе говорить “нашу”, ведь пошел третий месяц с тех пор, как я работаю управляющей сети торговых точек “Чайные истории”. А своим офисом считаю не только административное здание в Хосте, но и поля, и горы вокруг, на которых растет самый северный в мире чай.
К его сбору приступили еще в мае. Я тоже попробовала. Выходила рано утром и снимала три первых листочка. И теперь могу смело сказать, что у меня работа мечты. Правда она немного за городом. Но Сочи — это часто немного за городом. К тому же я обожаю водить машину.
Сама компания “Чайные истории” небольшая, однако является частью крупного пищевого холдинга.
Анькин шурин — Виталик, когда узнал, что я устроилась к конкурирующему производителю, обиделся даже. Спросил через брата, чего же не к ним в Дагомыс. А я как-то постеснялась напрашиваться в сотрудники. И опять же опасалась уже однажды сыгравшего со мной недобрую шутку блата, предлагаемого мне под видом мужского покровительства. А Виталик одно время был ко мне очень неравнодушен.
Нет уж.