Мне неприятно думать о таких вещах, но я пытаюсь осмыслить их мотивы. Зачем они это делают? Ведь по логике вещей чем больше подданных — тем им выгоднее. Подати с них собрать можно, на войну загнать, в конце концов.
Так для чего эта бессмысленная жестокость? Устрашить, чтобы даже мысли о сопротивлении не проскакивало?
Но неужели не осталось совсем никого, кто мог бы им дать отпор? Понятно, раньше надо было думать. Вот, допустим, пришли бы к нам на помощь те же доляне, и всё могло бы сложиться иначе. Они, кстати, следующие после нас.
Из памяти Лары знаю, что у них были давние тёрки с древлянским князем из-за каких-то лугов. Ну и что теперь? Спорные луга достались имперцам!
Горько вздыхаю и отправляюсь хлопотать по хозяйству. Думаю, мне лучше не высовываться из леса до следующей весны. А значит, надо готовиться к зиме. Дрова, припасы.
Хорошо хоть лук мой в хижине остался. И рыболовные снасти ещё. Огорода-то тут нет. Вся надежда на мясо из леса и рыбу из озера.
Одной жить плохо. Ловлю себя на том, что разговариваю с Шаном, как с человеком. Или даже сама с собой.
Вот только выбраться из леса боюсь. Хоть и неплохо было бы новости узнать, но страшно стать свидетельницей очередной жестокой расправы. До сих пор иногда увиденное в Перелесске и в нашей деревне снится.
В один далеко не прекрасный день Шан вдруг настораживает уши и принюхивается. Делает несколько осторожных шагов от хижины и застывает, порыкивая в сторону неведомой опасности.
Я хватаюсь за лук. Вот только если это человек, я вряд ли смогу поднять на него руку. Стою с замирающим сердцем и напряжённо вглядываюсь в чащу. Может, надо было просто бежать?
Их целая толпа! Десятка два, не меньше. С мечами и топорами. Но явно не имперцы. Это уже хорошо.
Вешаю лук и выхожу на полянку перед хижиной. Шан стоит у моих ног, грозно скаля зубы.
— Ты одна? — кричит один из первых.
— Одна!
— Кто такая?
— Деревню имперцы разграбили, всех убили, а я в лесу была, — выдаю им правдоподобную версию.
Передо мной встаёт рослый худой тип с колючим взглядом:
— А может, имперцы тебя здесь шпионкой оставили? — произносит он.
— Совсем, что ли? — не могу я сдержать возмущения. — Они моих родителей убили! Я их своими руками хоронила!
— Оставь девку в покое, Ригер! — говорит пожилой мужчина, по виду — типичный охотник. — Я её отца знал.
Кажется, я его видела на ярмарке в Перелесске, — припоминаю я.
Тот, кого назвали Ригер, вновь смеривает меня оценивающим взглядом и говорит:
— Можно будет продать какому-нибудь виру, получившему здешние земли! Заодно разведать, что там и как.
— Не надо меня продавать! — отчаянно кричу я. — Я вам всё своё добро отдам и уйду! У меня конь хороший!
— Мы и так возьмём! — ухмыляется Ригер.
Похоже, он их предводитель, — соображаю я. Что ж, терять мне, похоже, уже нечего. Нагло обвожу взглядом подошедшую банду:
— А вы кто вообще?
— Мы — против имперцев! — басит коренастый мужчина с топором.
— Так я тоже против! — восклицаю я. — Говорю же, они моих родителей убили!
— А какая нам от тебя польза? — спрашивает Ригер.
— Ну, могу еду готовить.
— Старуха-кухарка у нас уже есть!
— Ещё охотиться могу, из лука хорошо стреляю. Этим вся семья кормилась, — объясняю я.
— Врёшь! — недоверчиво щурится предводитель.
— Да правду она говорит, — вновь вступается знакомый моего отца.
— Ещё лечить умею, — добавляю я.
Из толпы раздаются одобрительные возгласы.
— Пойдёшь с нами! — командует Ригер.
Банда повстанцев — явно не самая подходящая компания для девушки. Но чувствую, что с ним лучше не спорить. Потом как-нибудь потихонечку слиняю.
Вот только хозяйства своего я сегодня явно лишусь. Потому что предводитель объявляет привал с ночёвкой.
Повстанцы берут мои дрова и разжигают пару костров, над которыми подвешивают котлы. Ригер же нагло вторгается в мою хижину и обшаривает её вдоль и поперёк, начисто выгребая все съестные припасы.
Косматая старуха хлопочет у котлов. Делать нечего, я иду ей помогать. Всё равно ведь придётся контакт налаживать.
Расправившись с последними запасами моего козьего сыра, Ригер выходит на поляну. Сначала просто слоняется посреди развалившихся на солнышке подчинённых, потом начинает разговор.
Аж преображается весь. Глаза горят праведным гневом, когда он эмоционально живописует злодеяния имперцев.
Все его слушают, и я тоже. Одобрительные возгласы звучат беспрерывно.
Какое-то время я пытаюсь сопротивляться его харизме. Вот только его слова целиком и полностью совпадают с моей собственной болью.
В конце концов обаяние Ригера захватывает и меня. Так что я тоже начинаю выкрикивать одобрительные реплики. Потому что он всё правильно говорит. Имперцы — действительно нелюди.
В глаза почему-то бросается его повторяющийся, словно навязчивый, жест — он потирает правый висок. А, какая разница! Может, нервы. Или ранен был в это место.
В последний раз ночую в своей хижине. На полу. Потому что Ригер завалился на кровать, а единственную лавку я уступила старухе-кухарке.
Не знаю, что ждёт меня дальше. Впрочем, жизнь покажет.
Глава 8
Встаю на рассвете и иду разжигать костёр. Вместе с кухаркой варим жидкую кашу из последних остатков моей крупы. Завариваю чай, сдобрив мёдом со дна крошечного бочонка.
Ригер командует собираться. Иду в хижину и складываю в мешок сушёные травы.
Беру штаны и рубаху на смену. Выцветшие и заштопанные, но больше у меня ничего нет. Заодно прихватываю все имеющиеся у меня тёплые вещи — сшитую мамой меховую жилетку и короткий суконный плащ с капюшоном.
Одежду, оставшуюся от отца, отдаю тем, у кого своя превратилась в лохмотья.
Перед уходом Ригер требует поджечь хижину. Чтоб врагу не досталась.
— Откуда здесь имперцы возьмутся? — решительно протестую я. — А вот беженцам, чудом спасшимся от расправы, она может ещё пригодиться!
Предводитель явно злится, но его люди полностью со мной согласны.
Осёдлываю коня. Ригер пытается на него взгромоздиться, но я не даю:
— Вещами его навьючим!
Перекидываю через седло свои мешки, связанные вместе, и ещё пару чужих. Вот и всё. Моя прежняя, привычная жизнь навсегда канула в Лету.
Веду под уздцы коня и размышляю. Кто такой