— Ладно, мне уже пора ехать, — я отдала принесенный мне Гердой мяч Ване. — Дети ждут. Да и мама просила кое-куда заехать.
— Ммм, — только и ответил Ваня, продолжая смотреть в сторону выезда. Мыслями он был явно уже не здесь. Но затем, словно опомнившись, посмотрел на меня. — Ты точно не голодная? Я бы поел что-нибудь.
— Не голодная. Да мне и правда пора.
Вдруг Ваня резко повернул голову в сторону выезда, по которому на бешеной скорости ехал низкий черный седан.
— Видимо, про это место знаем не только мы, — я переступила с ноги на ногу.
— Не, — уверено бросил Ваня. — Только мы. Подожди минутку, ладно? — попросил он, как-то странно улыбаясь. А затем пошёл прямо к черному седану, который лихо припарковался чуть в стороне от наших машин.
Из седана вышел какой-то парень. Они с Ваней пожали друг другу руки, и тот открыл заднюю дверцу машины, будто хвастался чем-то перед Ваней. Кивнул в мою сторону, что-то сказал, а Ваня вдруг кивнул ему в ответ и наклонился в салон, из которого что-то взял.
Я насторожилась.
Хоть какая-то часть меня и доверяла Ване, рациональная часть мозга всё равно старалась оценивать нахождение рядом с ним трезво и холодно.
Но вся моя настороженность рухнула мелкими осколками, когда я увидела, как Ваня вынул из машины своего друга укулеле, перевязанную красным шелковым бантом.
Я смотрела на то, как он идёт ко мне, и до последнего надеялась, что это не для меня. Он просто идёт похвастаться, что купил себе игрушку, которую очень сильно хотела бы себе и я.
В конце концов, ему двадцать три года. Он ещё может позволить себе сделать «бе-бе-бе» и убежать, весело смеясь и шлёпая себя пятками по заднице.
Но по тому, как Ваня улыбается мне, я понимаю, что нифига эта укулеле не для него. Он мне её несёт.
— Я подслушал телефонный разговор, — признался он честно, когда остановился напротив меня.
— Это я уже поняла.
— С днём рождения, что ли, — Ваня протянул мне укулеле, а у меня сердце сжалось от того, насколько искренне он улыбался в этот момент и, казалось, сам даже больше радовался, чем я.
А ещё мне было больно осознавать, что я не смогу принять этот подарок.
— Спасибо, Вань, — я взяла укулеле. Покрутила в руках, попробовала её вес, погладила струны. Так приятно держать свою маленькую мечту в руках, но… — Но я не могу её принять.
— Почему? — Ваня чуть нахмурился. Глядя мне в глаза, пытался что-то в них прочитать.
— Что я скажу дома? Откуда она?
— Какая разница? — фыркнул он. — У тебя день рождения вчера был? Был? Подарки догоняют. Не вижу проблемы. Скажешь, подруга подарила. С которой вы вино литрами пили, — он хитро улыбнулся, вероятно, вспомнив меня пьяненькую и изрядно болтливую.
— Я не хочу врать, Вань.
— Не ври, — дёрнул он плечами. — Просто… не договаривай.
— Может, я отдам тебе за неё деньги? Мне правда неудобно её принимать в подарок.
— Может, ты перестанешь париться по всякой ерунде? — Ванин голос стал чуть строже. — Это просто игрушка. Скажешь, что купила себе сама. Можешь же ты себе что-то покупать без ведома семьи? Или у вас это не по правилам? — он вопросительно повёл бровью.
Вообще-то, он прав.
— А знаешь, пожалуй, так и сделаю, — решительно кивнула. — Только для этого я всё же её действительно куплю.
— Ой, всё! — Ваня демонстративно закатил глаза и скрестил руки на груди. Чуть отвернул от меня лицо и стал смотреть в горизонт, нарочито на меня обижаясь. — Обиделся, — выдохнул он тихо.
Его друг, привезший мне подарок, уехал, вновь оставив нас одних.
— Ну, Вань, — я мягко коснулась его локтя через дутую куртку. — Ну это, правда, странно. Я замужем и…
— Что странного? У тебя днюха, тебе положены подарки. Разве нет?
Я вздохнула. Конечно, я хотела оставить себе эту малышку с четырьмя струнами, но меньше всего я хотела слышать кучу вопросов и от Димы касаемо того, откуда она у меня появилась, и насмешек от него же, когда я стану играть себе или детям.
— Ладно, — согласилась я. — Я оставлю её себе, но жить она будет у тебя… в сервисе. Буду иногда заезжать, играть… пока не придумаю, как её легально протащить домой.
— Тогда предлагаю поехать в сервак прямо сейчас.
— Зачем?
— Поиграешь. На улице холодно — пальцы отморозишь. В машине тесно.
— А нам с укулеле много места и не нужно.
Я развернулась на пятках и быстрыми шагами пошла в сторону Ваниной машины. Заняла пассажирское, развязала красный шелковый бант на её грифе и убрала его в карман куртки.
Ваня сел за руль. Завёл машину и включил обогрев.
Я пробежалась пальцами по струнам.
— Жёсткие, — шепнула с улыбкой.
— Новая. Разыграешь ещё, — Ваня наблюдал за мной с легкой улыбкой. Корпусом повернулся ко мне. Одну руку держал на руле, вторую положил на своё колено.
— Угу, — я заправила прядь волос за ухо, вновь пробежалась по струнам подушками пальцев. Извлекла звук, покрутила колки. Стала что-то наигрывать. Без мотива. Просто мелодию, чтобы познакомиться с инструментом и понять, на что он способен. Всё же, на таком я ещё не играла. — Какая она смешная! — востороженно пищала я, слушая звуки, которые выдавали струны. С секунду подумав, я стала наигрывать легендарный хит группы Нирвана. — Похоже хоть на что-нибудь? — спросила с робкой надеждой.
— Нирвана. С двух нот узнал.
— Ого! А я не настолько безнадёжна, — хмыкнула я, удивляясь сама себе. Прядь выпала, но я снова заправила её за ухо.
— Ты прекрасна, — сказал вдруг Ваня, а я застыла. Рука замерла над струнами, когда я подняла взгляд на парня взгляд, пытаясь понять, не послышалось ли мне. — Что?
— Ничего, — я опустила взгляд, понимая, что засмущалась. Не исключено, что и вовсе покраснела.
Вновь приступила к игре. Кривой, нескладной и нелепой.
Должно быть, я слишком часто заправляла давно отросшую челку за уши, или волосы мои уж слишком часто выбивались, что в один из моментов за ухо мне их заправил Ваня.
Деликатно, едва касаясь кожи, он вдруг мягко запрятал прядь волос за ухо.
По коже в ту же секунду пробежался табун мурашек. Я вскинула взгляд и посмотрела в его светлые голубые глаза.
Ваня тоже смотрел на меня. Спокойно, уверено, с лёгкой улыбкой. Рассматривал моё лицо, словно запоминал детали.
Мы смотрели друг на друга долго. Ваня не спешил убирать руку от моих волос.
Кожа щеки, которую он лишь слегка коснулся, горела.
Воздух в салоне, казалось, стал вязким, тяжелым.
В