Печать автора (древние китайские племена)
Сибирская моровая язва
Я еще был в Гонконге, когда начали ходить слухи о вспышке в Кантоне эпидемии вроде чумной, и по прибытии в последний я, к сожалению, убедился в справедливости этих слухов. В течение полугода в огромнейшем из городов Поднебесной империи не выпадало почти ни капли дождя. Грязь и нечистоты – вошедшие в пословицу приметы китайских городов – успели за это время накопиться в лабиринте узких, перекрещивающихся переулков до невероятных размеров и до такой степени заразить воздух, что едва ли можно было удивляться количеству жертв, унесенных чумной заразой.
Уже по неуклюжим, тяжелым китайским джонкам и маленьким лодкам-жилищам, покрывавшим реку, видно было, что в Кантоне творится что-то выходящее из ряда. Вместо двух клочков красных бумажек, которые обыкновенно вывешиваются китайцами на кормах судов в виде талисмана против злых духов, на каждом судне виднелось с полдюжины, а то и больше таких бумажек. Красные бумажки со всевозможными золотыми и черными знаками были наклеены также на парусах, сшитых из циновок, на носу и на бортах судов; кроме того с последних подымались легкие облачка фимиама от сотен курительных свечек и слышался, словно треск пистолетных выстрелов, неумолкаемый треск хлопушек, а самые лодки шмыгали перед носом нашего парохода в еще большем количестве, чем обыкновенно.
Тяжелый, вонючий воздух еще яснее указал нам на близость исполинского города, нежели многочисленные крыши кумирен и похожие на замковые башни ссудные кассы. Зловонный запах, доносимый ветром, то и дело ударял нам в нос, словно приветствуя нас от имени чумного города. Первые же такие приветы нагнали на нас страх, но делать было нечего.
В довольно порядочном отеле Шань-мяня мне сообщили утешительную весть, что в европейской «Концессии» еще не было ни одного случая заболевания и что вообще европейцам нечего особенно бояться этой злой болезни. Вместе с тем мне, однако, рекомендовали величайшую осторожность, и я с трудом уговорил одного из мараковавших по-английски китайцев-проводников сопровождать меня в узкий, душный, мрачный уличный лабиринт, находившийся по ту сторону канала, на обширной равнине Жемчужной реки. И уже после четвертьчасового блужданья по Кантону я мог сам судить о свирепости эпидемии.
Причинами эпидемии послужили не только зараженный воздух, скопление гниющих отбросов и нечистот и употребление дурной воды. Объявление, изданное губернатором Кантона, позволяет заподозрить еще одну причину – потребление в пищу палых животных. Я могу привести следующую выдержку из китайских газет Кантона: «Первыми жертвами заразы явились крысы, и мандарин уезда Западных ворот, Ло-Чин обещал по десяти кэшей (около двух пфеннигов) за каждую представленную ему мертвую крысу. В первые же четыре дня ему было доставлено 2600 мертвых крыс, из них 1400 собранных только в одной улице До-бо. Мандарин приказал закопать их в землю».
Кроме того, в конце апреля вышло запрещение бить свиней в пищу, а в первый день моих блуждании по Кантону на углах улиц было расклеено объявление, воспрещавшее ловить рыбу. Вызваны были все эти запрещения, главным образом, желанием воспрепятствовать продаже зараженной свинины и рыбы.
Путешественник, незнакомый с нравами и обычаями китайцев, и не заметил бы, бродя по улицам Кантона, что в нем свирепствует эпидемия. Картина уличной жизни, зрелище этих бесчисленных лавок, оригинального населения и чуждых обычаев и нравов настолько привлекательна, интересна сама по себе, хотя в то же время и отталкивающа, что положительно заполоняет все внимание. Конечно, на улицах встречались похоронные процессии, в распахнутые настежь двери некоторых домов можно было видеть покойников, завернутых в белое полотно, и сидящих в ногах покойников плакальщиц, но обычное уличное движение оставалось в общем таким же, как и всегда. Однако чума становилась все сильнее, население охватывалось все большим беспокойством и страхом; в некоторые дни умирало по тысяче человек, гробов не хватало, и я сам видел много трупов, лишь прикрытых полотном и относимых на кладбище просто на циновках. Большинство заболевших умирало в течение нескольких часов или одного дня. Начиналась болезнь сильной лихорадкой, высокой температурой, головной болью и жаждой, потом наступала потеря сознания, и в то же время на шее, под мышками и в паху появлялись большие, твердые, болезненные желваки темного цвета и, наконец, чернело все тело. В сравнительно редких случаях болезнь затягивалась на несколько дней, и тогда бывала надежда на выздоровление. От китайских врачей, в госпитале восемнадцатой улицы, я узнал, что в общем два случая из трех оказывались смертельными. Они же уверяли меня, что чума вовсе не заразительна и что заболевают ею лишь люди, живущие в дурных санитарных условиях. Это меня настолько успокоило, что я продолжал свои скитанья по Кантону в течение нескольких дней. Возвратясь же в Гонконг, я прочел в газетах следующую корреспонденцию из Кантона: «Опасность чумной заразы грозит не только городским жителям, но и посторонним посетителям. Так мы узнали от китайцев, что много иностранцев умерло, только прогулявшись по городу в носилках». Хорошо, что я не знал этого, когда был в Кантоне!
Похоронная процессия
И без таких сведений в Кантоне делалось жутко. Самого храброго возьмет страх, если он узнает о близком соседстве этой ужасной гостьи-невидимки, единственное спасение от которой – бегство. Бегство, однако, отняло бы у меня возможность поглубже заглянуть во внутреннюю жизнь китайцев, и я повторял свои посещения, проводя в сердце одного из главных городов Китая, среди этого диковинного народа, все более и более продолжительное время. Я много слышал о ненависти китайцев к европейцам, о постоянных нападениях на последних, о воровских и грабительских шайках в Кантоне. Давно ли кантонская чернь штурмовала самый Шань-мянь и сожгла множество домов европейцев? Самому же мне не довелось испытать этой ненависти. Что защитило меня от ее проявлений? Ужасное, превосходящее всякие представления суеверие китайцев? Быть может, они находились под заглушавшим все другие чувства влиянием страха эпидемии? О числе жертв ее я мог судить по разным мелким приметам, которые другими неопытными посетителями могли быть оставлены без внимание. Китайцы в знак траура по родственникам оставляют в течение семи недель небритыми свои головы и бороды, в косы вместо черного шнурка вплетают белый или синий, вместо черных башмаков носят тоже белые или синие, женщины же и девушки не употребляют за столом ни ножей, ни ложек, ни палочек, а едят прямо пальцами. У входа в дом, где умер кто-нибудь, вместо двух больших красных бумажных фонарей, вывешивались белые, а пока покойник еще не был унесен из дому, двери дома оставались