Ночная мама закончила новый ряд петель и поменяла спицы местами.
– Есть одна история о происхождении этих свитеров, – сказала она, понизив голос. – Ты не слышал?
– Вроде нет.
– Изначально это рыбацкая одежда. Эти свитеры вязали им жены, возлюбленные, матери. В каждой семье был свой узор, чтобы если человек пропал в море, а потом его выбросило на берег некоторое время спустя, можно было опознать тело.
– А разве нельзя просто посмотреть на лицо?
Она покачала головой:
– Нет, если тело пробыло в море несколько недель. Его било о камни. Оно вздулось от соленой воды. Его объели.
– Объели? – переспросил я.
– Рыбы, – пояснила она, покосившись на острозубую щуку. – Ракообразные.
Я поежился.
– Наверное, это просто легенда, – сказала она.
– То, что тела объедают?
– Нет, это как раз правда. Объедают. Иногда обгладывают до костей. Нет, я про то, что разные узоры позволяли опознавать близких.
Ночная мама была просто кладезем информации, и я часто гадал, не читает ли она “Книгу знаний”, пока мы спим. Я начал даже ждать бессонницы, чтобы иметь возможность сидеть так допоздна, когда остальные уже спали, хотя и знал, что нельзя упоминать о наших разговорах, Ночная мама была очень категорична на этот счет.
Я теребил выбившуюся нитку на пижаме и представлял себе разбухшее от воды тело. Во рту песок, горло забили водоросли. Под одеждой прячутся крошечные существа, одни клешни и зубы.
– Ты сейчас дырку проделаешь, – сказала Ночная мама.
Радиоприемник у ее локтя тихо бормотал что-то о Шуберте, не закончившем свою восьмую симфонию, а потом из динамика полилась музыка – мрачные, низкие ноты.
Я наблюдал, как ее руки перебирают шерсть и спицы, щелк-щелк-щелк, размеренно, как машина.
– Ты похожа на маленького булочника в витрине мистера Уэбба. На человечка в белом колпаке, который постукивает ложкой.
– Это меня успокаивает, – сказала она.
– Утренняя мама назвала мистера Уэбба чудаком и немного тронутым.
– Прямо в лицо?
– Нет, это она нам сказала.
– Он добрый.
– Да, – согласился я. – Добрый.
К беспокойным струнным Шуберта присоединилась печальная и приятная мелодия – гобой, как мне показалось, или кларнет. Я кое-что читал об инструментах в “Книге знаний”.
– Почему деревенские нас не любят? – спросил я. – Кроме мистера Уэбба?
Ночная мама перестала вязать.
– Они просто другие, – сказала она.
– То есть?
– Они считают, что вы не заслуживаете основных человеческих прав.
– Но что мы такого сделали?
– Ничего не сделали. Ничего.
– Я надеялся, что мы с кем-нибудь подружимся. С мальчиками нашего возраста.
– Ты же знаешь, что вам нельзя общаться с посторонними.
– Но почему?
– Это опасно. Сам знаешь.
– Зараза, – сказал я, и она кивнула. – Я просто думал… – Я вздохнул. – Тогда расскажи мне о своем детстве.
– У меня было самое обычное детство. Ничего запоминающегося.
– Все равно расскажи.
Нам было очень интересно узнать побольше об обычных людях – детях с обычными родителями, которые не умерли молодыми от сердечного приступа. Это ведь понятное желание, да? Хотя нам и не разрешалось с ними разговаривать.
Ночная мама посмотрела на меня и улыбнулась тонкой, грустной улыбкой.
– Что ж, – сказала она, снова возвращаясь к вязанию, щелк-щелк-щелк, – может быть, если ты задашь мне конкретный вопрос, я что-нибудь припомню.
Она потянула за шерстяную нить, и клубок завертелся и покатился по паркету.
– Ладно… В какие игры ты играла?
– Ах, игры, – сказала она, удобнее устраиваясь в кресле. – Я любила крокет. Я была чемпионкой по крокету. У нас за домом была огромная лужайка, и мы с сестрой втыкали в землю проволочные воротца и убирали из травы все, что могло помешать мячу. Мы очень тщательно готовились, чтобы потом не ругаться из-за веток или камней. В основном я выигрывала, но время от времени поддавалась, потому что Эмма очень расстраивалась. Я посылала мяч совсем не в ту сторону, и Эмма восклицала: Фрэнсис, дурочка, вот же воротца! Я отвечала, что их толком не разглядишь. Она ведь помнит мистера Хилла? И мы вспоминали тот жуткий день, когда мистер Хилл пришел к нам в гости, зацепился ногой за воротца и плашмя грохнулся на землю. Кровищи было! Очки вдребезги! Поэтому вполне вероятно, что и я разок-другой могу промахнуться. А, еще кегли – в кегли мы тоже играли. Отец раскрасил их, чтобы они были похожи на нашу семью, и у нас были кегли-бабушки и кегли-дедушки, кегли-родители, а потом Фрэнсис, Эмма и наш младший братишка Реджи. Мы терпеть не могли его сбивать, зато друг друга вышибали не стесняясь. Ты же знаешь, какие они – братья и сестры. Иногда поддаются, а иногда и с ног сбивают.
Она продолжала рассказывать – о перчатках, которые они с Эммой вязали куклам зубочистками, и о коте Медовике, который ловил золотых рыбок в пруду, – да, ужасно, но такова природа вещей, – а потом незаконченная симфония закончилась и глаза у меня уже слипались.
– Пойдем, – сказала Ночная мама, отводя меня обратно в спальню. – И наши ночные разговоры останутся между нами, – напомнила она шепотом.
Хорошо, кивнул я. Голова была тяжелая, как камень. Она уложила меня в постель и поцеловала в лоб, и я почувствовал аромат ее крема для лица – свежий и прохладный, немного восковой. А потом я крепко заснул.
Министр по вопросам одиночества
Министр пристально изучала собственное отражение.
– Не могли бы вы сделать так, чтобы я выглядела немного… – Она обвела жестом свое лицо. – Ну, знаете, немного…
– Моложе? – спросила девушка-гример.
– Добрее, – одновременно с ней закончила министр.
Салфетка, заправленная под воротник, выбилась, и министр заправила ее обратно, чтобы не пачкалась одежда, откинулась на спинку кресла и попыталась не хмуриться при виде темных кругов под глазами и запавших щек. Морщины только усугубят ситуацию.
Пальцы гримера запорхали над палетками с тональной основой, румянами, тенями с блеском и без. Маленькие кругляши, которыми она пользовалась чаще всего, были вытерты в центре, как рассыпчатые цветные пластинки в коробке с красками. Министр вспомнила, что у нее в детстве была такая коробка: продолговатая плоская жестянка с изображением цирковых зверей на крышке и с округлой кисточкой внутри, слишком жесткой, чтобы можно было нарисовать что-то толковое. Что-то реалистичное.