– Нет, – отозвался Уильям. – Она… она немножко меня напугала.
– Утренняя мама? – удивился я. Она бывала строгой, но уж точно не страшной. Не настолько.
– Девочка из сна. – Он все еще ковырял козий глаз, пока тот не вывалился из деревянной головы вместе с проволочкой, облепленной у основания засохшим клеем.
Лоуренс свел брови.
– Напугала? – переспросил он.
Уильяма никогда ничего не пугало.
– Я подумал, что если расскажу о ней, то она… станет настоящей.
Я чувствовал, что Уильяму не по себе.
– Это просто глупый сон, он ничего не значит, – сказал я. Взял тюбик клея из шкафа для инструментов и вернул глаз на место, вставив проволочку обратно в козью голову. – Я знаю, что мы сделаем. Сегодня днем, после обеда, я буду тобой, ты Лоуренсом, а он мной. Договорились?
Мы делали это с самого детства – притворялись друг другом и проверяли, заметит ли кто-нибудь. Иногда такое случалось – мы выдавали себя, отозвавшись не на то имя, то есть на свое собственное, или забывали спрятать характерную сыпь или синяк, – но чаще всего никто не догадывался. Настолько мы были похожи.
Мне нужно было в туалет, поэтому я распахнул дверь библиотеки и направился в коридор со словами: “Настал поворотный момент. Дальнейшее промедление приведет лишь к дальнейшим страданиям”. Проходя мимо икебаны из веток сливы, гортензий и буддлеи, составленной Дневной мамой и символизирующей космический баланс между изобилием и пустотой, я чуть не столкнулся с Утренней мамой. Она подняла бровь – мы боялись этой поднятой брови как огня – и осторожно поставила поднос с яблочными дольками, сыром, изюмом и лекарствами на стол, после чего заметила, что она все слышала, и хотя я наверняка считаю себя очень остроумным, надо проявить немного уважения к британским героям, таким как премьер-министр Галифакс. Он извлек максимум пользы из сложной ситуации, и его решения пошли на благо всей страны – на благо науки.
– Мне записать тебя, Винсент? – спросила она.
– Нет, Утренняя мама, – сказал я, и меня охватила слабость. Снова затрепыхалось в груди. – Прости.
– Ладно. Но следи за своим поведением.
– Да, Утренняя мама.
Мы трепетали при мысли о том, что нас запишут, потому в приюте было принято вести учет не только нашим снам, но и нашим прегрешениям. “Книга вины” стояла на нижней полке библиотеки, рядом с фотоальбомами, и в нее матери вносили все наши проступки – действия, за которые мы должны были чувствовать вину. Вранье, драки, рукоблудие, неподобающее поведение. Теперь-то я понимаю: никаких наказаний за этим никогда не следовало. Наказанием был сам факт внесения в книгу. Наказанием было разочаровать наших матерей.
В тот день после обеда мы сбежали в свою комнату и поменялись одеждой: Лоуренс натянул мою желтую рубашку, Уильям – зеленую рубашку Лоуренса, а я – красную Уильяма. О черноволосой девочке мы и думать забыли и теперь хихикали, глядя на свои новые отражения. “Просто безобразие, – шептали мы, – до чего ужасные дети”. Когда в час дня Дневная мама заступила на дежурство, она ничего не заподозрила, и мы до самого вечера так и проходили в чужом обличье.
Нэнси
В марте семьдесят девятого года, на тринадцатый день рождения Нэнси, мать вручила ей крошечный сверток в бледно-розовой оберточной бумаге. Что могло туда поместиться? Неужели мать над ней подшучивает и в свертке ничего нет? Но когда Нэнси его открыла, ей на ладонь выпали сверкающие серьги-гвоздики не больше булавочной головки.
– Они настоящие? – выдохнула Нэнси, потому что гвоздики казались слишком изящными, слишком драгоценными.
– Из настоящего стекла, – отозвалась мать, – и, между прочим, старинные.
Нэнси видела по телевизору женщин с такими серьгами – маленькие светящиеся точки, вспыхивающие при каждом движении.
– Мы подумали, что они будут хорошо смотреться с твоим особенным платьем. – Отец кивнул на серебристо-зеленое платье, которое Нэнси надела в честь дня рождения.
– Но у меня уши не проколоты.
– Это еще одна часть подарка, – сказала мать.
Она усадила Нэнси за кухонный стол и накинула ей на плечи полотенце для посуды, чтобы не испачкать платье, а потом нарисовала синей ручкой точки на обоих ушах.
– Кеннет, принеси лед.
Отец вытащил кубик льда из формочки в морозилке, и мать приложила его к мочке левого уха Нэнси.
– Только смотри, чтобы у тебя не онемели руки, Марджори, – сказал он. – Пальцы тебе понадобятся.
– Ты прав, – согласилась мать.
Она обернула кубик фольгой, а отец зажег свечу и окунул в пламя швейную иголку. Наблюдая за горячим язычком, который мерцал и извивался вокруг острого кончика, Нэнси не могла понять, горят у нее уши или замерзают.
– Это зачем? – спросила она, но родители просто улыбнулись и сказали, что потом она поймет: это того стоит.
Отец помахал иглой в воздухе, остужая, и мать поднесла ее к уху Нэнси:
– Что-нибудь чувствуешь?
– Нет, – ответила Нэнси, хотя ее грудь была полна крошечных крылатых созданий, отчаянно рвущихся наружу, – колибри, пчелы, мухи.
– Теперь ты должна посидеть совершенно неподвижно, – сказала мать. – Не шевелись.
– А если мне нужно чихнуть?
– А тебе нужно чихнуть?
Создания бились о ребра, царапали горло кончиками бешено колотящихся крыльев.
– Нет. Но для чего иголка?
– Ты и моргнуть не успеешь, как все закончится. А теперь не двигайся.
Она ощутила не боль. Не боль как таковую, скорее тянущее чувство, как будто ткани ее тела смещались и расходились. А уже потом пришла боль.
– Не двигайся! Тихо! – Мать вытащила иглу, и на запястье у нее была кровь, и отец протянул ей сережку, и она вставила ее в ухо Нэнси. – Вот, проще простого.
Отец улыбался и кивал:
– Видишь? Мы же говорили.
– Я не хочу вторую, – сказала Нэнси.
Родители переглянулись.
– Да что ты, зайка! – воскликнула мать. – Ты же не можешь ходить с одной сережкой!
– Это будет смотреться глупо, – согласился отец. – Кособоко и по-дурацки.
– Я не хочу! – повторила Нэнси.
Но мать уже прикладывала лед к другому уху.
Когда все было готово, родители отошли в сторону и взглянули на нее так, как они часто это делали. Что-то взвешивая, обдумывая. Как бы оценивая ее.
– Ну посмотри, Марджори, – сказал отец чуть погодя. – Кажется, у тебя вышло идеально.
– Идеально, – откликнулась мать и сфотографировала Нэнси.
Винсент
Всю жизнь мы мечтали узнать побольше о деревне за рекой. Из нашей угловой спальни открывался вид на вересковые пустоши, леса и Эшбридж за ними, где часовая башня показывала четыре разных времени на четырех синих циферблатах, а над красными крышами возвышался церковный шпиль. В дождливые дни