Я не знал.
* * *
Под утро, почти на рассвете, Уильяму приснился кошмар – снова худая девочка, лес и нож. Девочка бежала между деревьями, сказал он, и вдруг листья начали дрожать и опадать, пошел дождь из листьев, настоящий ливень из листьев, и воздух окрасился в красный цвет. За ней следовала птица, перелетая с ветки на ветку и издавая ужасный крик: режь-режь-режь. А потом кто-то копал яму, перепиливая ножом корни толщиной с руку и разрушая укрытия живущих там жуков и червей. Яма становилась все глубже и глубже, пока не начала наполняться водой, и ее уровень все поднимался и поднимался, как в ванне, где оставили включенный кран, – только эта ванна была сделана из земли. Уильям пытался отмыть в воде нож, но листья падали так густо и часто, что он не мог разглядеть даже собственную руку.
Он проснулся, дрожа и крича. Никто не пришел. Ни Ночная мама, ни Утренняя. Мы включили свет и напомнили ему, что никакой девочки нет, что он с нами, в нашей спальне. Потом снова улеглись, замерли под одеялами и стали ждать.
– Просто скажи, что не можешь вспомнить, что тебе снилось, – прошептал я.
– Скажи, что тебе снился Маргейт, – прошептал Лоуренс.
Маргейт! Конечно, сегодня мы едем в Маргейт, – как мы могли забыть? Это была наша последняя ночь в старой комнате. Теперь, осматриваясь, мы видели, какое здесь все ветхое: выцветшие коврики на потертом паркете, облупившаяся краска на кроватях, следы от старых рисунков и календарей на стенах. Снизу доносился звон посуды – Утренняя мама готовила завтрак. Неужели она забыла прийти к нам с “Книгой снов”? Но Лоуренс сказал:
– Помните того мальчика, который жил через четыре комнаты от нас и уехал в Маргейт, – Стивен вроде, да? Она не спросила его про последний сон. Он лежал и ждал до девяти, даже завтрак пропустил, но сказал, что это неважно, потому что скоро он сможет целыми днями есть яблоки в карамели.
Да, кажется, мы его помнили – то ли Стивена, то ли Саймона, – а потом вспомнили, как другие мальчики в день отъезда в Маргейт тоже хвастались, что не рассказывали свои последние сны.
Мы встали и оделись. Лоуренс снял со стены свои рисунки с Синтией и пони, роняя булавки прямо на кровать, но это уже не имело значения, потому что спать в ней он больше не будет. Но который час? Еще не слишком поздно? Мы так долго ждали Утреннюю маму, что уже пробило восемь, а фургон должен был забрать нас в половине одиннадцатого, потому что он всегда приезжал в это время. Мы поспешили вниз, не причесавшись, не почистив зубы и даже не прикоснувшись к крыльям грифона: некогда, некогда.
В столовой пахло яичницей с беконом, сосисками и грибами, и Утренняя мама ставила перед нами одно горячее блюдо за другим, разрешая брать сколько угодно. Болтунья, тосты и масло с джемом к ним, овсяная каша с коричневым сахаром и сливками. Кусочки черного пудинга, которые мы проглотили не жуя, хотя Уильям заявил, что он сделан из крови, – Лоуренс сказал, что не верит, а я сказал, что мне все равно.
Мы вытирали тарелки остатками тостов, когда Утренняя мама присоединилась к нам за столом; ее халат в цветочек был слегка помят, а рыжеватые кудри слегка засалились.
– Важный день, – заметила она.
Мы кивнули – рты были набиты.
Она стала вертеть в руках солонку и перечницу с буквами “С” и “П” на крышках.
– Знаете, – сказала она, не встречаясь с нами взглядом, – нужно всегда помнить о высшем благе, как бы трудно это ни было порой понять.
Мы снова кивнули, не понимая, и наблюдали, как она ставит “П” рядом с “С”. Эти две буквы в конце письма означают, что автор хочет добавить что-то еще.
– Мы по мере сил старались обеспечить вам лучшую жизнь в этих обстоятельствах. Вам, наверное, кажется, что за все отвечаем мы, но я хочу, чтобы вы знали: мы не имели права поступить так, как предпочли бы поступить, если бы все сложилось по-другому. Понимаете?
– Ты имеешь в виду испытания лекарств, – сказал Уильям, и она посмотрела на него так, словно он ее ущипнул, и нечаянно сбила солонку ребром ладони.
Я пнул его под столом. Сейчас было не время для провокаций.
– Знаете, в некотором смысле, – казалось, Утренняя мама тщательно обдумывает каждое слово, – мы так же мало на что могли повлиять, как и вы. – Она собрала рассыпавшуюся по клетчатой скатерти соль и бросила ее через плечо, чтобы предотвратить несчастье. – Но вы всегда чувствовали, что о вас заботятся. Что вас любят. Потому что мы сделали все, что могли, учитывая обстоятельства.
Тут она встала и начала убирать со стола, хотя у меня на тарелке оставались грибы, которые я хотел доесть.
– Идите наверх и собирайте вещи, – сказала она, по-прежнему не глядя на нас. – Фургон скоро будет.
Фургон. Мы видели, как он приезжал за другими мальчиками – серый тупоносый автомобиль с двойными дверями сзади и тонированными стеклами, так что, если попытаться заглянуть внутрь, увидишь только собственное темное отражение. Он был похож на фургон деревенского мясника, развозившего людям свиные сосиски и бараньи отбивные, филейную вырезку и окорока, а также сладкое мясо, которое на самом деле не сладкое. Правда, у фургона мясника не было тонированных стекол.
В спальне нас ждали три маленьких рюкзачка. В них много не поместится, но много нам и не понадобится. Нижнее белье, несколько рубашек, пара шорт. Расчески и зубные щетки. Я бы взял пластикового солдатика с порванным парашютом и жестянку от “Стрепсилс” с перьями и камнями, но Утренняя мама – для моего же блага – так и не вернула мне отобранные вещи. Уильям сказал, что это ничего, в Маргейте я соберу новую коллекцию – перья морских птиц и камешки с пляжа, намного красивее тех, что я нашел в нашем саду. А может, еще и водоросли, прибавил я, проводя пальцем по оленьим рогам, лежавшим на подоконнике. И ракушки, сказал Лоуренс, и еще много того, что море выбрасывает на берег, того, что мы даже вообразить не можем.
Тут мы краем глаза уловили какое-то движение – что-то снаружи, у ворот, – и подбежали к окну. Это фургон? Нам пора? Но нет, это был не фургон – пока нет. Это был пони, который тыкался носом в ворота, поворачивая голову, чтобы пропихнуть морду сквозь кованые прутья. Потом появились еще двое и стали делать то же самое, и мы подумали: как странно, что они