В свободное время, в дождливые дни, мы бродили по дому. Мы заглядывали за узкие двери, обнаруживая там нагромождения пыльных труб и проводов, скрытые внутренности нашего жилища, и рассматривали вышивку в углу игровой комнаты, настолько старую, что стежки побурели от времени. Она была посвящена памяти Марты Эмили Филлипс, которая умерла в 1832 году в возрасте трех лет, и иногда, на спор, мы шепотом читали вслух вышитые слова: Пускай безмолвная могила тебя до срока приютит, но час пробьет, и облик милый тебе Спаситель возвратит. В верхней гостиной мы с любопытством изучали чучело гигантской щуки в стеклянной витрине, ее покрытое лаком туловище было толщиной с наше бедро, а зубы острые, как осколки стекла на каменной стене снаружи. Задняя стенка витрины была выкрашена в водянистый сине-зеленый цвет, а из днища торчали камыши, чтобы создать впечатление, что выцветшая рыба плавает в реке. Она ведь похожа на витражную рыбу на двери Большого приюта, правда? Может, это знак?
Бродили мы и по комнатам других мальчиков – по опустевшим комнатам. Наши голоса звучали в них слишком громко и глухо, отражаясь от стен и пола. Иногда на голых матрасах мы различали нечеткие вмятины, повторяющие очертания тела того, кто здесь спал. Мы находили забытые вещи: рисунок линкора, высушенного жука в спичечном коробке. В одной из комнат на первом этаже мы обнаружили нацарапанные на плинтусе инициалы: ТК, ЛК, ПК 17.05.75.
– А не было ли у нас пару лет назад мальчика по имени Тони? – спросил Уильям.
– И, кажется, Питер был, – сказал Лоуренс. – Питер Картер? Питер Коннор?
И мы их вспомнили – высокие братья со светло-русыми волосами, которые вечно задирали других. Тони подбрасывал в чужие кровати то сосновые шишки, то лягушек. А Питер как-то вывалил тарелку с желе и заварным кремом на голову мальчику помладше, потому что решил, что тому положили порцию больше. Они творили вещи и похуже, гораздо хуже. Тони наложил кучу в чью-то постель – мы не помнили почему, но помнили, что Утренняя мама посвятила этому проступку полстраницы в “Книге вины”, и ее это задело даже больше, чем его. Питер выдернул стул из-под Джона Уилсона, когда тот садился обедать, и Джона пришлось везти в больницу – а такое случалось редко, – чтобы наложить пять швов на затылок. Тони и еще один их брат – Лайонел? Да, Лайонел – покатывались со смеху. “Ты там попроси врача заодно проверить, есть ли у тебя мозги”, – сказали они Джону. Почему их вообще взяли в Маргейт?
Помню, в одной комнате мы наткнулись на брошенное гнездо, видимо принесенное с природоведческой прогулки, а в нем три крошечных голубых яйца, еще целые. По виду они были в отличном состоянии, и мы стали гадать, не вылупятся ли птенцы, если держать их в тепле. Лоуренс сказал, что это яйца скворца (он хотел стать ветеринаром и много читал про животных в “Книге знаний”), а скворцы умные птицы – может, из них выйдут домашние питомцы и мы приучим их есть с рук. Но когда я взял в руки одно из яиц, оно смялось – скорлупа была тонкой, как бумага, а внутри все протухло. Никогда не забуду эту вонь – мне потом несколько дней казалось, что пальцы пахнут тухлятиной.
Находили мы и одежду – саржевые брюки, залоснившиеся на коленях, зимние майки, зимние носки, заштопанные аккуратными стежками Дневной мамы, аранские свитеры, связанные Ночной мамой, каждый раз разные. Если мы находили вещи, которые нам нравились, и они были подходящего цвета – зеленый для Лоуренса, красный для Уильяма и желтый для меня, – мы забирали их себе. Отпороть старые бирки с именами и нашить вместо них наши не занимало много времени.
Наверное, однажды мы попали в бывшую комнату Пола Брауна, потому что я нашел его любимый аранский свитер – подарок на день рождения, который он носил до тех пор, пока пояс не расползся, а манжеты не перестали доходить до запястий. Ошибки быть не могло: я разглядел его имя сзади на вороте.
– Почему он не взял свитер с собой? – удивился я, и Лоуренс с Уильямом согласились, что это странно. Но потом мы рассудили, что зимние вещи в Маргейте ни к чему. Зачем теплый свитер там, где всегда солнечно, где можно объедаться сахарной ватой и в любое время купаться в море?
В дождливые дни дождь хлестал по папоротникам в саду, качал вайи туда-сюда, расплескивался по камням, стекал по зеркальному шару. Падая на высокую каменную стену, капли разбивались об осколки стекла веером брызг. Мы закрывали глаза и слушали, представляя, что мы на пляже. Насколько тише стало в приюте без других мальчиков, говорили мы, какими они были шумными. Мы могли выбрать себе любую из спален, хоть наверху, хоть внизу, раз уж многие теперь пустовали – матери сами нам это предложили. Разве мы не хотим разойтись по разным комнатам? Насладиться уединением? Особенно учитывая, что я плохо сплю? Но нет. Нет. Мы решили остаться вместе.
* * *
Когда темно-красная машина вкатилась на подъездную дорожку и солнце блеснуло на фигурке рычащего ягуара на капоте, я вскочил со своего диванчика в оконной нише библиотеки.
– Приехал! – выкрикнул я.
– Входная дверь! – велела Утренняя мама, и вся наша троица поспешила за ней в главный холл, пока она сбрасывала на ходу домашний халат и, заглядывая в одно из старых темных зеркал, подкрашивала губы и поправляла рыжеватые локоны.
Она оглядела нас с головы до ног.
– Носки! – скомандовала она.
Мы подтянули носки.
– Волосы!
Мы пригладили вихры.
– Рубашки!
Мы заправили торчащие края рубашек.
– Уильям, почему у тебя все пальцы в чернилах? Ладно уже… Отмываться все равно поздно. В ряд, встаньте в ряд. Ну-ка быстрее.
Мы выстроились у