* * *
Однажды министр приехала навестить нас с братьями. Мы сидели в оружейной, где колючие корни филодендрона, словно насекомые, вылезали наружу сквозь отверстия в горшке. Министр долго сцепляла и расцепляла пальцы и наконец произнесла:
– Уильям, я должна извиниться перед тобой за тот кошмар, который случился в сентябре. Мне надо было все тщательно проверить. Я глубоко сожалею.
– Нужна большая смелость, чтобы признать свои ошибки, правда, мальчики? – спросила мисс Рим.
Мои братья уставились в пол и ничего не ответили.
– Спасибо, госпожа министр, – сказал я.
Она грустно улыбнулась.
– Я больше не министр. Я сама приняла это решение – во всяком случае, согласно официальной версии.
– Бог наставит вас на путь истинный, – сказала мисс Рим.
Министр начала теребить цепочку на своей броши с камеей, и крошечная булавка отстегнулась от лацкана.
– Я много думала обо всем, – начала она, – и я хочу помочь. В свете того, что произошло, я намерена бороться за права… таких людей, как вы.
– Копий, – сказал я.
– Ну да.
– За права? – переспросила мисс Рим.
– Право на достойный труд. Право голоса. Право на гражданство.
– Боже мой. Вам предстоит очень суровая битва.
– И я собираюсь добиться закрытия клинической программы. Должен быть другой способ.
– Это правда, что они начинают все с нуля? С младенцами?
Министр вздохнула.
– Если бы люди знали, что происходит в приютах, – действительно знали…
– Так ведь люди знали – или подозревали. Им просто было все равно. По большому счету, им и сейчас все равно.
– Я верю, что со временем это может измениться.
– Знаете, когда в наши души проникла гниль? – спросила мисс Рим. – После войны. Гетеборгский договор. Мы подписали пакт с дьяволом – вооружились наработками из лагерей без малейших колебаний.
Министр отпустила цепочку, и та несколько секунд качалась взад-вперед.
– Доктор Роуч уже создал кролика, – возразила она. – Переход к созданию людей был вопросом времени.
– Бедные невинные души, – покачала головой мисс Рим. – Я буду молиться за них и за вас, дорогая.
Министр заколебалась, взглянула на моего брата:
– Надеюсь, Уильям, ты когда-нибудь сможешь меня простить?..
Он сердито посмотрел на нее, потом нацарапал что-то в своем блокноте, и когда я увидел, что он пишет, мне захотелось выхватить и разорвать на кусочки этот листок, но было поздно.
Я НЕ Уильям.
На лице министра отразилось замешательство.
– Не Уильям? Тогда кто же ты?
И тут все хлынуло из меня наружу – все, что я видел. Все, что я знал. Отвращение, промелькнувшее во взгляде мистера Флетчера, когда я вернулся за брошюрой. Миссис Флетчер, оттирающая от дивана все следы нашего пребывания. Девочка – Нэнси – в окне и ее предупреждение. Мой страх, о котором я молчал, пока не узнал, кого из нас выбрали Флетчеры… Лидделлы.
– И почему ты все-таки рассказал братьям, когда стало известно, что они выбрали Уильяма? – спросила министр.
– Он пытался защитить меня, – сказал Уильям – настоящий Уильям. – Что в этом плохого? Мы все это обсуждали на уроке этики – должен ли ехать именно я.
Я вспомнил, как мы втроем сидели за столом в библиотеке. Сначала мои братья и слышать не хотели о девочке. Уильям побледнел и твердил, что ее не существует, что я просто увидел тень на стекле, вспомнил обрывок сна – или вовсе ее выдумал. Ты пытаешься меня запугать! Я откажусь ехать, ты поедешь вместо меня, и железная дорога, телевизор и газировка достанутся тебе! Тогда Лоуренс заявил, что ему не страшно – он надеется, что она существует и такая же красивая, как и во сне.
– Лоуренс хотел поехать, – объяснил я министру. – И, как сказал Уильям, мы все обсудили с точки зрения этики. Я задал им вопрос: если есть хоть малейший шанс, что эта девочка из кошмаров Уильяма настоящая, справедливо ли отправлять его к ней? Особенно когда решение очевидно?
– Решение? – переспросила мисс Рим.
– Лоуренс хотел поехать, – повторил я. – Я предложил ему переодеться в одежду Уильяма и занять его место.
Министр ахнула, я заплакал, а Уильям пнул ножку дивана.
– Ты подозревал, что с Флетчерами что-то неладно, – сказала министр, – но все равно уговорил Лоуренса поехать?
– С Лидделлами, – поправила мисс Рим.
Министр не слушала ее. Она не сводила с меня взгляда своих голубых глаз, и я не мог избавиться от чувства, что подвел ее.
– Да, – тихо ответил я.
– Зачем ты это сделал? Если ты понимал, что это может быть опасно?
– Я не знаю.
Я не сказал: потому что я люблю Уильяма больше, всегда любил Уильяма больше, несмотря на его склонность к жестокости. Но оба моих брата это знали.
Лоуренс торопливо написал что-то в блокноте, бросил его министру и выбежал из комнаты. Все из-за Винсента. Это его вина.
– Он все еще твой брат. – Мисс Рим устремилась за ним. – Постой же, Уильям, то есть Лоуренс! Вернись и дай ему извиниться!
Но его уже не было.
Из меня лились слезы, и тогда министр раскрыла объятия, и я прижался к ее груди, плача о том, чего не мог исправить. О том чудовище, которым я был.
Мы долго сидели так, Уильям рисовал в блокноте узоры, линии, расходившиеся во все стороны из слов Лоуренса. Министр укачивала меня, как ребенка. Я чувствовал щекой ее брошь, а позже, посмотревшись в зеркало, увидел фигуру богини Ночи – она была впечатана в мою кожу, как будто ее там вырезали.
Нэнси
– Я ведь не ваше чудо, – сказала Нэнси. – Я ваша копия.
* * *
– Ты появилась у нас, потому что мы тебя любим, – отозвалась мать.
– Я не появлялась у вас. Вы подкупили сотрудника лаборатории, чтобы он создал меня. Что вы использовали? Расческу Нэнси? Те фрагменты, которые от нее остались?
– Что? – пролепетала мать.
– Мы не могли потерять тебя, солнышко, – сказал отец. – Не тогда, когда появилась возможность тебя вернуть.
– Ее, а не меня, – отрезала Нэнси. – Что вы использовали?
– Мы не считаем тебя копией. – Он обнял ее за плечи. – Ты наша Нэнси. Та же самая девочка. До последней клетки.
– Не прикасайся ко мне.
– Пожалуйста, – взмолилась мать, начиная всхлипывать. – Пожалуйста.
– Скажите мне, что вы использовали. Из чего я сделана.
Отец посмотрел на мать, которая поколебалась, потом кивнула.
– Мы отдали им ее молочные зубы, – сказал он.
Нэнси встала с дивана в пленочном чехле:
– Я пойду прогуляюсь.
– Одна? – спросил отец.
– Да.
– Но там льет как из ведра, – возразила мать.
– Знаю.