Затем она устроилась в столовой с шитьем. На куртках от униформ не хватало пуговиц, брюки были с мелкими дырами и изношенными швами. Юбка из тонкой шерсти, расшитый подол порван. Услышав скрип садовой калитки, Камилль поняла, что Жан-Поль вернулся домой. Она отложила шитье и на всякий случай выглянула в окно, а затем поспешила на кухню, чтобы развести огонь в дровяной печи.
Войдя в дом, Жан-Поль и слова не сказал, он бросил рюкзак и сел в кресло. Камилль встала перед ним на колени, расшнуровала ботинки мужа и сняла их. Она поставила обувь сушиться у печки и принесла тапочки Жан-Поля.
Он скрутил сигарету и закурил, пока Камилль накрывала на стол. Ей не нравилось, что муж курит в помещении, но сказать ему об этом она не могла. Когда Камилль поставила кастрюлю на стол, Жан-Поль бросил окурок в печь. Он начал отламывать куски хлеба, пока жена разливала фасолевый суп по тарелкам.
– Ты сегодня ездила в шато, да? – Жан-Поль отломил еще хлеба от буханки. – Я встретил Люси по дороге домой.
– Да, им нужно было кое-что зашить, – сказала Камилль, затем протянула мужу деньги. – Жан-Поль, до пятницы в нашем садовом домике поживет квартирантка. Женщина из Парижа. Вот деньги за комнату и питание.
– Из Парижа? О… – Он пересчитал купюры. – Значит, ты позволила ей думать, что комната здесь стоит столько же, сколько и в отеле в Париже? Молодец.
Жан-Поль положил деньги в бумажник и хлебнул супа. Когда он обедал с другими, то ел аккуратно, следя за своими манерами, но в отсутствие публики поглощал пищу как дикарь.
– Утром она присоединится к нам за завтраком, – сказала Камилль, радуясь, что деньги улучшили настроение Жан-Поля. – Ее зовут Полин. Полин Дэн. Она китаянка.
– Кто-кто она? За кем-то из лагерных приехала? Пусть остается, конечно, но чтобы не таскала сюда этих желтолицых.
Жан-Поль встал из-за стола и вытер рот рукавом.
– Она порядочная молодая женщина. Приехала к своему двоюродному брату. Он переводчик.
Почти небрежно и без предупреждения Жан-Поль ударил Камилль по лицу, отчего она зашаталась на стуле. При этом он улыбался и пребывал в хорошем настроении.
– Это за то, что привела кого-то в наш дом, не спросив разрешения. Да еще и китаянку. – Жан-Поль похлопал по своему кошельку. – Но я надеюсь, что она останется у нас подольше. Деньги нам не помешают.
Камилль отнесла шитье на кухню, где продолжила заниматься делами за большим дубовым столом. Она знала, что Жан-Поль любит наблюдать за ее работой на кухне, являя тем самым образ домашнего спокойствия. Его преданная жена. Его послушная жена. Жан-Поль допил коньяк, подаренный Марселем, и поднялся по лестнице, тяжело ступая. Камилль услышала, как скрипнул каркас кровати. Она продолжила шить.
Глава 12
Письма от Тео
20 июня 1918 года
Дорогая сестричка!
Я не собираюсь отправлять тебе это письмо, но сейчас отчаянно нуждаюсь в том, чтобы выплеснуть свои чувства. Бывают дни, когда я больше не могу сдерживать отчаяние и ужас. Возможно, если запишу эти воспоминания, они наконец покинут мою голову и останутся на бумаге, а когда я сожгу эти страницы, они обратятся в дым и вознесутся к небу. А боги узнают, что здесь произошло.
Ты, должно быть, уже в курсе, что Союзники совершили еще один рывок. Надеюсь, последний.
Все отряды Китайского трудового корпуса работают сутками напролет, чтобы снабжать фронт. Оружие, боеприпасы, топливо, одеяла, говяжьи консервы, печенье, мешки с картошкой, даже сено для несчастных лошадей – все это должно быть погружено на грузовики. Останавливаться нельзя, иначе солдаты перестанут продвигаться вперед. Моему отряду, уже привыкшему то и дело загружать и разгружать что-то, не нужно лишний раз объяснять. Они собственными глазами видели, как много людей отправилось на фронт.
Другая рота лишилась переводчика из-за болезни, и мой командир отправил меня к ним на несколько дней. Эти люди расчищали окопы и готовились к очередному наступлению.
Это была ужасная работа, несмотря на то что она проходила за линией фронта, в районе, где на данный момент боевые действия не велись. Нужно было работать быстро – на случай, если атаки возобновятся. Чтобы не стоять без дела, я забрался в окопы и начал помогать.
Те, кому повезло больше, работали над расширением траншей, рыли новые, делали настилы и укрепляли их. Эта работа предназначалась для королевских инженеров, но их было слишком мало.
Те, кому повезло меньше, расчищали уже существующие траншеи. Расчистка траншей – это душераздирающая работа, Полин.
Многие участки траншей были подтоплены, и мы пробирались через огромные лужи мутной воды, покрытые пленкой бензина. Работать иногда приходилось по колено в грязи, которая покрывала траншею по всей длине. Я помогал вытаскивать гнилую древесину и ржавое оружие, сбрасывал их на брезентовый тент, который другие рабочие поднимали из траншеи. Я не обращал внимания на раздувшиеся трупы крыс, старался не думать о вшах и блохах, которые уже успели пробраться под мою одежду. С каждым днем вонь становилась все ужаснее. На земле валялись гильзы, из окопов и земли торчали острые края шрапнели, но, по крайней мере, их было видно. Мы осторожно ступали, тыкали в лужи длинными палками, прежде чем перейти вброд. Затем рыли канавы, чтобы отвести воду.
На второй день я разбирал завалы, выносил ведра с металлическими осколками и обломками древесины. Бригада, которой я помогал, была опытной. Если попадался закопанный кусок металла, они останавливали работу и осторожно выкапывали по краям, чтобы убедиться, что им не попался неразорвавшийся боеприпас.
С помощью кирки и лома я расшатывал бревна и доски, подпирающие стены траншеи. Один удар киркой – и из-под двух досок выпрыгнула крыса. Я потерял равновесие, споткнувшись, и отступил к противоположной стене. Но опершись о нее, я почувствовал, как что-то коснулось моего затылка. Из стены траншеи торчала разложившаяся рука, болтавшаяся по локоть. Человек замертво упал у края окопа, его труп затоптали и погребли под слоями грязи и обломков. Грязные манжеты мундира говорили о том, что солдат был немецким ефрейтором. Меня вырвало в грязную воду. И я был не первым, кого в тот день постигла эта участь.
Затем я услышал протестующие крики. Бросив инструменты, я направился на шум. Бригадир пытался что-то объяснить британскому сержанту, а рабочие за его спиной кричали и активно жестикулировали. Но как только я подошел, они затихли, чтобы позволить мне поговорить с бригадиром.
– Считается, что обращаться с трупами без соответствующих почестей, – плохая примета, – сказал я сержанту. – Рабочие говорят, что трупы в их контракт не входили.
– Когда им не нравится что-то делать, они сразу же ссылаются на контракт, – огрызнулся сержант. – Но задача состоит в том, чтобы очистить траншеи, и, если там тела, они их убирают. Британцев и французов грузят в один грузовик. Мы их похороним как следует. Немцев – в другой грузовик.
Он достал пистолет и добавил:
– Передай им, что, согласно моему контракту, я имею право стрелять в них в случае неподчинения.
Объяснять рабочим этот жест не было необходимости. Мужчины помрачнели и нахмурились.
– Сержант говорит, что поскольку погибшие – иностранцы, то с ними будут проведены соответствующие ритуалы по их обычаям, – передал я рабочим. – Офицеры также будут молиться своему иностранному богу, чтобы он благословил вас за вашу доброту.
Чтобы показать им, что все в порядке, мне пришлось присоединиться к отряду, который занимался трупами. Мы работали в перчатках и по возможности использовали лопаты, чтобы перекладывать трупы на брезентовые тенты, затем заворачивали их, выносили из траншей, укладывали рядами и шли обратно. Рабочие все время кричали: «Тут еще один!»
Трупов было так много, Полин. Измученные товарищи оставили павших умирать в мучениях, услышав сигнал к отступлению. От грязи несло экскрементами, земля впитала чесночный запах иприта [42]. Мои глаза слезились. Я плотно завязал платок вокруг рта и носа. Это не заглушило запах, но, по крайней мере, легким стало легче.
Отряд работал без перерыва, пока траншеи не были очищены. На следующий день люди спускались вниз со свежей древесиной, чтобы укрепить стены, копали и засыпали