Бабушка была настолько властной, что Огюст терялся на ее фоне. Его присутствие в их жизни было едва ощутимым. После того как восторг от возвращения отца прошел, Камилль могла и вовсе о нем позабыть. Однако Огюст, казалось, раздражал бабушку одним лишь своим присутствием. Она сожалела, что погиб ее сын, а не ущербный зять. Сожалела, что они катятся к нищете.
– Мы вынуждены отпустить вас, – сказала бабушка кухарке мадам Трамбле. – Я знаю, что вы хотели уехать в Тулузу к сыну. Теперь у вас нет причин откладывать переезд.
– Я бы так хотела остаться, мадам. Даже за маленькое жалованье, – плакала женщина. – Я работаю у вас с тех пор, как вы были невестой. Но я нужна внукам, ведь их мать так больна.
– Моя дорогая Трамбле. Вы были мне не только кухаркой, но и другом. Но я больше не в состоянии платить даже урезанное жалованье. Экономке тоже.
В итоге бабушка наняла женщину из Нуаеля в качестве универсальной домработницы на неполный рабочий день. Один день она убирала, один день пекла и варила рагу, один день стирала. И даже научила Камилль пришивать пуговицы и удлинять подол юбки.
Бабушка закрыла одно крыло шато. Затем отгородила еще несколько комнат. В конце концов в их распоряжении остались только собственные спальни и гостиная, где они обедали за круглым деревянным столом рядом с фортепиано. Бабушка продала последние из своих величайших сокровищ: гобелены XVI века с изображением дамы с единорогом, которые украшали вестибюль. Золотые и серебряные канделябры уже давно были проданы, а теперь она избавилась от столового серебра и фарфора.
– Кому нужны тридцать шесть столовых приборов Christofle [11] и Sèvres [12]? – фыркнула бабушка. – Мы едва себя можем прокормить, не говоря о том, чтобы устраивать банкеты.
В 1909 году камилль исполнилось пятнадцать. По этому случаю бабушка заказала торт с изысканной глазурью в местной пекарне. На полях позади шато Огюст подстрелил фазана, а экономка приготовила из него рагу. Бабушка открыла бутылку портвейна, чтобы подать к столу. Она хотела устроить в особняке последний праздник.
– Ты теперь молодая леди, Камилль, – сказала бабушка. – Жаль, у нас в погребе не осталось шампанского. Но этот портвейн даже лучше.
У бабушки в тот вечер было на удивление хорошее настроение. Она много разговаривала, искрилась таким отчаянным весельем, и Камилль сделала вид, будто наслаждается этим маленьким праздником, несмотря на то, что совсем скоро им предстояло покинуть шато.
Спустя неделю дом и вся немногочисленная мебель были проданы на аукционе. А через месяц они переехали в коттедж управляющего имением, расположенный в получасе ходьбы от шато. К нему примыкали сад и небольшой участок сельскохозяйственной земли. Это все, что осталось от владений Бомарше. Уже несколько десятилетий никакого управляющего имением не было и дом пустовал, клумбы покрылись сорняками, а по периметру сада рос колючий кустарник.
Они привезли с собой мебель, что пылилась в кладовых шато, а также кухонную утварь, тарелки и столовые приборы. Глядя на двухэтажный коттедж, Камилль думала, как же им уместить здесь все вещи. Пока Огюст руководил разгрузкой повозок, она вошла вслед за бабушкой в их новый дом.
Повсюду царил мрак. Комнаты казались такими маленькими. Весь первый этаж был меньше, чем гостиная в их шато. Камилль вздрогнула, когда поняла, что под подошвами ее туфель хрустел засохший помет грызунов. С потолочных балок свисала паутина.
– Надо было навести тут порядок до переезда, – вздохнула бабушка. – Интересно, есть ли у нас с собой метла?
«Неужели мы теперь никто?» – подумала Камилль.
Жилось в коттедже, к удивлению Камилль, гораздо спокойнее, чем в шато. Бабушка стала менее требовательной и суровой. Она даже пришла к взаимопониманию с Огюстом, спрашивала его совета по поводу ремонта в коттедже и того, как лучше привести сад в порядок. В жаркие дни они втроем сидели в тени под яблоней и пили чай с лимоном и мятой.
Благодаря помощи соседей, мальчишек Фурнье, отец избавился от сорняков и кустов ежевики, расчистил старые клумбы и огород и приступил к посадкам. Камилль помогла ему проложить извилистую дорожку от огорода к клумбам. Огюст показал ей, как после обрезки восстанавливаются лавровое дерево и кусты розмарина, научил правильно расстилать солому вокруг овощных грядок для защиты от сорняков.
– Я не всегда был солдатом, – признал Огюст. – Мой отец любил работать в саду, а я помогал ему.
– Бабушка тоже любила наш сад в шато, – сказала Камилль. – Может быть, этот сад сделает ее снова счастливой. Здесь она стала счастливее.
– Она облегчила свое бремя. – Огюст сделал паузу, прежде чем продолжить. – Деньги, полученные с продажи шато, пошли на уплату банковского долга. И у нее остались средства, чтобы жить немного комфортнее, чем раньше. Хотя твоя бабушка никогда не сможет забыть, что она графиня. Из-за этого порой она бывает безутешна.
Факт их родословной был подобно ножу у горла. Для графини первостепенной задачей было найти Камилль достойного мужа. Она заставила внучку вдоль и поперек изучить книгу виконта Альберта Реверана «Титулы и подтверждение титулов», чтобы зазубрить имена всех знатных французских семей и отличать старую аристократию от новоиспеченных выскочек.
В пятнадцать лет Камилль уже была достаточно умна, чтобы понимать, что бабушка выдает желаемое за действительное. К сожалению, она не могла принести в брак фактический титул, который требовали нувориши [13] в обмен на свое богатство. Другим капиталом в виде особой красоты Камилль тоже не обладала. Она не унаследовала ни жизнерадостной улыбки матери, ни властной элегантности бабушки. Камилль была бледной и худощавой девушкой с длинным веснушчатым носом. Ее волосы неопределенного каштанового цвета летом выгорали и совсем не держали локоны.
После школы и по выходным бабушка обучала Камилль этикету. Она полагала, что однажды придет время, когда ее внучке понадобится знать, как правильно вести себя за ужином со знатными особами. Кроме того, бабушка заложила пару тяжелых золотых браслетов, дабы оплатить уроки музыки и танцев в Абвиле, ближайшем крупном городе. Она возила туда Камилль каждые выходные на поезде, а дома по вечерам стояла над пианино, пока внучка послушно исполняла гаммы и простые аранжировки. Откинув ковер в гостиной, бабушка помогала Камилль разучивать десятки изящных па, ругаясь на ее медлительность и крестьянскую неуклюжесть.
– Будь твоя мама жива, бабушка не была бы так строга, – сказал как-то отец, когда застал подавленную Камилль в ее комнате. В тот день бабушка рассердилась особенно сильно. – Она возлагает на тебя все свои надежды, надежды времен ее юности.
Но, возможно, он поговорил с бабушкой, потому что на следующий день она позвала Камилль в гостиную.
– Камилль, ты совершенно не проявляешь способностей ни к музыке, ни к танцам, – сказала она. – Возможно, я слишком поздно начала заниматься твоим обучением.
– Мне нравится слушать музыку и смотреть, как другие танцуют, – со всей искренностью призналась Камилль. – А месье Бертран говорит, что мои рисунки весьма многообещающие.
– Что ж, мир изменился, – произнесла бабушка с видом полной капитуляции, – так что, возможно, все это уже не имеет значения. Да и друзей у нас не так много, как раньше.
Камилль знала, что записная книжка бабушки стремительно сокращается, все имена на плотно исписанных страницах вычеркиваются, а письма на бланках с выгравированным фамильным гербом возвращаются нераспечатанными. Похоже, дедушка из-за многочисленных долгов окончательно разрушил свою репутацию.
– Скорее всего, тебе никогда не придется заправлять слугами или вести домашнее хозяйство, – продолжила бабушка. – Мне давно следовало смириться с этим. Ты должна научиться другим, более практичным вещам.
Уроки этикета, танцев и музыки прекратились. Занятия по рисованию с месье Бертраном нравились Камилль больше всего, ей было жаль, что и от них пришлось отказаться. Однако, по крайней мере,