За несколько лет ловли налимов мы с дядей вскопали под ольхами приличный участок земли. Он всегда ворчал, что столько вскопанной земли пропадает зря. Наконец его осенило: он пришёл к нам и сказал, что достал семена репы и предложил мне поехать посеять её во вскопанную нами землю. Репу мы посеяли, но урожая не дождались. Дядя не учёл, что репе, как и всему живому, для роста требуется солнце. А листва ольховых кустов его совсем не пропускала. Потерпев неудачу с выращиванием репы за Печорой, он не успокоился. Следующей весной попросил мать отпустить меня поехать сеять репу возле избы на Кривом озере, заявив, что там солнца для репы точно хватит. Впрочем, эта история уже не про рыбалку.
Иван Яковлевич был склонен и к другим чудачествам. О некоторых он сам рассказал во время ночёвок на рыбалке и сенокосе. Однажды, лет за пять до полёта Юрия Гагарина, по секрету, чтобы не узнала его старуха (так он в разговорах со мной величал свою супругу Матрёну Ивановну, сестру моего отца), сообщил, что отправил письмо в Москву с предложением пожертвовать собой ради науки и полететь в космос.
Опыт обращения в Москву он приобрёл много лет назад. Перед вой ной его репрессировали и отправили на строительство Беломорско-Балтийского канала. Когда он рассказал товарищам по несчастью, за что его посадили, они посмеялись над ним и посоветовали написать письмо в Москву Ворошилову. Самое удивительное в этой истории, что письмо из лагеря дошло до Москвы, и дядюшку Ивана освободили.
По выходе на пенсию он пристрастился к вину. Не желая выступать в роли постоянного просителя денег на выпивку, он взял слово со «старухи», что она будет давать ему на бутылку после каждой бани. И стал ходить в баню два раза в неделю, благо жили они недалеко от этого санитарно-гигиенического заведения.
После долгого перерыва он приехал в Усть-Цильму и, прогуливаясь по её мостовым, встретил старого приятеля. Им очень захотелось отметить встречу, но денег на бутылку не хватало. Перед этим, проходя мимо дома знакомой бабки, дядя видел, как та положила сушить на солнышке до блеска надраенный чугун. Тогда он, попросив Боженьку простить его, грешного, сыграл на жадности бабки: продал ей по дешёвке уже обсохший на солнышке чугун. Наутро явился к ней вернуть полученное вчера, но та, не оценив давешнего юмора, встретила его коромыслом.
В 1953 или 1954 году мы с одноклассником Сашей Ивановым, сыном преподавательницы педучилища, Натальи Касьяновны Ивановой, решили последовать примеру рыбаков, занимавшихся подлёдным ловом рыбы сетями на Городецком шару против речного вокзала. Приготовили две сети, пешню и норило – деревянный шест длиной около четырёх метров, которым протягивали подо льдом верёвку от проруби до проруби и с её помощью протягивали подо льдом сеть. Отрезали от верхней тетивы сети все поплавки, загрузили это имущество на санки и по первому льду отправились долбить проруби и устанавливать сети в районе Пригородного. Проруби располагали поперёк русла реки на расстоянии длины норила. Не имея опыта протягивания норила подо льдом, решили долбить проруби большего диаметра, чем это делали профессионалы. За что вскоре сурово поплатились: вытягивая сеть из воды, Саша пятился назад и угодил в свою же просторную прорубь. На этом подлёдный лов нам пришлось прекратить, поскольку Наталья Касьяновна заявила, что жизнь сына ей дороже рыбы.
Любители порыбачить зимой, выпьем за Ваше и наше здоровье!
Чтобы читатель представлял, сколько после войны водилось рыбы в водах Нарьян-Мара, приведу рассказ моего дяди Исая Васильевича Малышева.
Весной трудоспособная часть жителей Тельвиски отбывала из села на колхозные рыбные промыслы, и одной из его забот, как председателя колхоза, становилось накормить детей и стариков в отсутствие кормильцев семей. Однажды, увидев на берегу курьи висевший на козлах невод, он позвал нескольких подростков, чтобы тут же его закинуть в курью. При вытягивании невод никак не шёл. До этого в курье никто и никогда не ловил, и любопытные бабки, собравшиеся на берегу, начали бранить только что избранного председателя, который, по их мнению, упёк последний невод в деревне – они думали, что он зацепился за коряги и теперь его не вытянешь. Дядя тем временем выпряг из телеги лошадь, возившую воду, и с её помощью стал потихоньку вытягивать невод. В нём оказалось столько крупных икристых ершей, что их пришлось на той же лошадке водовозной бочкой развозить по всей Тельвиске.
Охота
Мой первый выход на охоту случился через год после демобилизации брата Ивана из армии, в августе 1952 года. Мы отправились охотиться с одной на двоих малокалиберной охотничьей винтовкой, которую Иван где-то одолжил. Она была в полтора раза короче и легче спортивной малокалиберной винтовки. Мы шли пешком на озёра, расположенные сразу за Домом отдыха, вдоль столбов линии телефонной связи. Уток летало много, а опыта имелось мало, поэтому первый выход получился не очень удачным. Охотничью собаку мы ещё не завели. И не усвоили одно из основных правил охоты – подбираться к цели против ветра. Поэтому утку, которую удалось Ивану подстрелить, унесло ветром к противоположному от нас берегу озера, и найти её мы не смогли.
Мне было позволено совершить несколько прицельных выстрелов по уткам, но пули, как говорят стрелки, ушли в молоко.
Через пару лет мы чувствовали себя уже опытными охотниками. Иван стал одалживать две винтовки, а пёс Лапыш – исправно исполнять обязанности охотничьей собаки.
В дни открытия осеннего охотничьего сезона на озёрах, где мы ранее охотились, желающих пострелять собиралось больше, чем уток. Поэтому мы решили ходить к другим озёрам, расположенным вдоль берега Печоры и Голубковского Шара, от Белой Щельи до Лебяжьего Полоя. Позже стали уходить на три-четыре дня к Лебяжьему Полою, Сенокосной курье и озёрам, расположенным вдоль них. Не имея палатки и спальных мешков, мы ночевали в вырытых нами норах в зароде сена, наиболее близко расположенном к берегу полоя или курьи. Залезали в нору ногами вперёд, лицом к водоёму, винтовку укладывали под правую руку,