Вместо этого я отступила назад.
Наши руки разомкнулись, и я отвернулась, не оглядываясь. Я выбежала из нефа почти так же стремительно, как и вошла в него.
Прикосновение длилось всего мгновение, но его тепло еще долго оставалось на моей ладони. Спускаясь по холодным каменным коридорам обратно в свою каморку, я поняла, что гнетущая скорбь сменилась чем-то иным.
Генрих всегда так на меня действовал. Он сказал, что мои желания не греховны, но он не знал всей глубины того, чего я хотела. Как сильно я хотела его. Но он был хорошим человеком, одним из немногих в Бамберге. Я сама буду бороться со своим проклятием, но никогда не потяну его за собой на дно.
И все же потребность внутри меня царапалась до тех пор, пока не превратилась в ноющую боль, которую я больше не могла игнорировать. Я устроилась под тонким шерстяным одеялом. Жесткая койка впилась в меня, когда я перевернулась на живот. Мои бедра пульсировали о натянутую ткань, когда я задрала сорочку, и мои пальцы быстро нашли свой приют.
Это стало для меня таким же привычным, как и вечерние молитвы — и куда более сладостным. Напряжение скручивалось спиралью, пока я пощипывала и оттягивала свой клитор, но, вспомнив ощущение его рук и его мягкий голос, я поняла, что этого будет недостаточно. Я скользнула одной рукой дальше назад, протолкнув один палец, затем второй внутрь себя, задаваясь вопросом, было бы это похоже на него.
Нет, он был бы намного лучше. Его длинные пальцы ученого проникали бы глубже, чем я когда-либо смогла бы, он шептал бы мне на ухо мягкую латынь, лаская меня неторопливо, а не с той торопливой отчаянностью, которую я чувствовала сейчас.
Я простонала, вдавливаясь лбом в грубую поверхность подо мной по мере того, как нарастало пульсирующее давление. Сегодня ночью удовольствие казалось далеким, заблокированным чувством вины, которое не оставляло меня в покое даже в темноте.
Грязная. Отчаявшаяся. Проклятая.
Но сегодня слова, вбитые в меня в монастыре, звучали голосом Генриха, пока его рука сжимала мой затылок. Сегодня я хотела не его доброты, а его порицания. Чтобы он наконец увидел, какая я грешница, и обошелся со мной соответственно.
Ты этого заслуживаешь. Твое тело этого заслуживает.
Я простонала его имя в ночную мглу, когда эта вспышка удовольствия пронзила меня, словно задутая свеча. Это никогда не было чем-то большим. Я перевернулась на спину, тяжело дыша, пока мое дыхание не начало клубиться паром в холодном воздухе.
Ты этого заслуживаешь. Твое тело этого заслуживает.
Я свернулась калачиком, когда горячие слезы разочарования покатились по моим щекам, и сон медленно овладел мной. Проваливаясь в него, я видела во сне крошечные лапки и жужжание крыльев, мягкие рты, выпивающие мои слезы.
Глава 7
Катарина
Я повесила небольшие пучки розмарина и бузины над дверью, чтобы сегодня ночью привлечь удачу и защититься от всего, что могло осмелеть из-за истончения завесы. Я была уже слишком взрослой, чтобы верить в подобные сказки, но казалось неправильным не соблюдать традицию, которой научила меня мать.
В Бамберге последняя ночь апреля была Вальпургиевой ночью, хотя мама говорила мне, что она берет свое начало от чего-то еще более древнего — празднования смены времен года и Божьего дара плодородия нашей земле. Время, когда по земле бродили всевозможные духи, как добрые, так и демонические. Я посмотрела на свой маленький пучок трав и вздохнула. В Бамберге демонам не нужна была дверь, они уже были здесь.
Я направилась на главную площадь прямо у собора. На фоне пурпурных сумерек пылали костры, искры взмывали в темнеющее небо. Но сегодня ночью эти костры были не наказанием, а праздником. Весь Бамберг собрался на Вальпургиеву ночь — даже Епископ ведьм не смог запретить эту древнюю традицию, хотя и пытался освятить ее молитвами и распятиями. И все же старые обычаи пробивались наружу. Молодые пары, держась за руки, прыгали через пламя ради плодородия, дети плели венки из цветов, а майское вино лилось, пожалуй, чересчур свободно.
Я налила себе небольшую кружку и пошла по краю празднества, держась чуть поодаль от света костров. Всегда в тени. Эта ночь казалась живой, какой я не чувствовала уже целую вечность, хотя, возможно, все дело было в вине. Я тихо бродила, наблюдая, пока не услышала взрыв смеха.
Генрих сидел в окружении детей; его сутана, забытая в приходском доме, уступила место простой одежде, в которой он выглядел моложе и беззаботнее. Он рассказывал им историю о Святом Георгии и драконе, об эпической битве между святым и чудовищем. Свет костра играл на его лице, пока он драматично жестикулировал, а маленький Вильгельм визжал от восторга, когда тот изображал убегающего дракона. Остальные дети подхватили игру, толкая друг друга, пока не повалились в радостную кучу-малу.
Моя грудь заныла, пока я наблюдала за ним. На другом конце площади дочь пекаря сидела практически на коленях у своего возлюбленного, который обнимал ее, пока они покачивались в такт мелодии скрипача. Никто даже не взглянул в их сторону. Но стоит мне хотя бы сесть слишком близко к Генриху, как тут же поползут слухи — дочь ведьмы и священник. Даже здесь, даже сегодня ночью, когда обычные правила отступали, мы не могли быть теми… ну, теми, кем я хотела. Та легкость, которую я ненадолго ощутила, испарилась, и я допила остатки своего вина.
Кто-то сунул мне в руку еще одну кружку. Это была сестра Маргарета, ее обычно стоическое лицо смягчилось в свете костра.
— Осторожнее, — сказала она. — Не позволяй сладости обмануть тебя.
Я сделала еще глоток. Ясменник и клубника не до конца скрывали крепость вина. Я все равно сделала большой глоток, пытаясь утопить ползучую тоску, грозившую утянуть меня на дно. Генрих поднял глаза, поймал мой взгляд сквозь пламя и улыбнулся — той улыбкой, которая принадлежала только мне одной. Затем Вильгельм дернул его за рукав, требуя еще одну сказку, и момент был разрушен.
— Почему ты не танцуешь с остальными? — я вздрогнула от голоса Маргареты.
Я смотрела, как люди всех возрастов кружатся вокруг костров. В их движениях было нечто первобытное, не подчиненное каким-то конкретным шагам — просто тела, настроенные на