Я поползла к нему. Грязь впивалась под ногти, пока я тянулась к его бьющимся ногам. Но тьма снова заметила меня, обратив свое непостижимое внимание в мою сторону. Когда она коснулась меня, это не было жестоко, как с Генрихом. Это было нежно.
— Спи, моя голубка, — прошептала она голосом Генриха. — Когда ты проснешься, все будет по-другому.
Холод захлестнул меня, заполнив зрение статичной чернотой. Последним, что я увидела, было тело Генриха, обмякшее в объятиях тени; его глаза закатились, оставив лишь белки. А затем тьма забрала и меня — окутав этой ужасной нежностью.
Я провалилась в ничто, и имя Генриха замерло на моих губах.
Глава 8
Катарина
Тени добрались до меня так же, как прежде пламя, ползя вверх по ступням моих ног. Во сне мои запястья были связаны не веревкой, а самой тьмой — живым существом, пульсирующим на коже. Лес подступал вплотную, и на ветру я чувствовала вкус пепла. Это была не горькая гарь тлеющего дерева, а нечто более древнее — и холодное. Это был пепел угасших звезд, молитв, умерших прежде, чем достичь Небес.
«Моё», — прошептала тьма, и я не могла разобрать, имела ли она в виду меня или Генриха.
Тени добрались до моего горла, хлынули в легкие, и я попыталась закричать, но мой голос прозвучал с интонациями Генриха, произнося латинские слова, которых я не знала…
Я проснулась, хватая ртом воздух, на своей узкой кровати. Сорочка насквозь промокла от пота. Сквозь маленькое окошко пробивался серый утренний свет. Я была в своей каморке в монастыре, хотя совершенно не помнила, как вернулась. Последнее, что осталось в памяти — как глаза Генриха стали белыми, а лесная подстилка бросилась мне навстречу.
На моем теле не было ни следа, никаких доказательств того, что произошло на той поляне. Даже руки, которые, я могла бы поклясться, были исцарапаны подлеском, оказались целы и невредимы.
Я поскользнулась, выбираясь из постели, и ободрала ладони о грязь, вечно покрывавшую каменный пол. Мои пальцы дрожали, когда я шнуровала платье, в спешке затянув его так туго, что грудь сдавило еще сильнее. Но мне было плевать.
Генрих — что случилось? Я должна была найти его, должна была позвать на помощь…
Мои шаги замедлились, когда я приблизилась к двойным дверям собора. Кто мне поможет? Кто поверит в то, что я видела — как тень поглотила его в лесу?
Посыплются вопросы. Что мы там делали? Почему были одни? Как я увидела это видение? И хуже всего… что я сделала, чтобы вызвать его?
Я все еще чувствовала давление его губ на своих, запах ладана и мускуса, окутывавший меня, пока мои руки зарывались в его волосы. Даже сейчас, с памятью о том, что последовало за этим, мой живот все еще сводило, желая большего. Желая его. Это была моя вина.
Я искушала его, а затем… чему наш грех открыл дверь? Я была всем тем, о чем шептались за моей спиной. Иезавелью, сбивающей Божьего человека с пути истинного своими похотливыми мыслями и желаниями. Я была Евой, протягивающей Адаму яблоко, чтобы он присоединился к ней в проклятии.
Моя рука легла на тяжелое деревянное полотно древних дверей. Если я пойду к Епископу, не подпишу ли я собственный смертный приговор?
Мои пальцы сжались, а вместе с ними окрепла и решимость. Я каждый день рисковала жизнью ради женщин этого города. Разумеется, я рискну ею и ради него. Генрих был в опасности. Я сделаю все возможное, чтобы помочь ему.
Когда я попыталась толкнуть двери, их внушительный вес подался на меня — десятки рук нажали с другой стороны. Воскресная месса закончилась — было позже, чем я думала.
Я протиснулась в толпу, против течения, не желая ждать ни секунды. Многие ворчали, локти били меня по ребрам, но мне было плевать. Я пробиралась к золотистому свету, льющемуся сквозь три огромных окна в глубине апсиды. Под ними стоял Епископ, разговаривая с…
— Генрих?
Он выглядел в точности как всегда — черная сутана опрятна, волосы зачесаны назад, пусть и слегка растрепаны. Услышав мой голос, он обернулся с мягкой улыбкой, настолько безупречно свойственной ему, что у меня едва не подкосились колени от облегчения. Он кивнул Епископу и направился ко мне.
— Катарина. — Мое имя на его губах прозвучало привычно. — Что привело тебя в собор в это утро?
— Я… — Мой голос дрогнул. Что я могла сказать? Мне приснилось, как тебя поглотили тени. В лесу произошло нечто невозможное. — Я не могла уснуть.
— Снова кошмары? — Он подошел ближе, на его лице отразилось беспокойство. Утренний свет играл в его глазах — карих, безупречно карих, без малейшего следа той тьмы, что, как я видела, поглотила их.
— Да, — выдавила я.
— Возможно, это последствия излишнего увлечения майским вином прошлой ночью. — Он весело ухмыльнулся. — Кажется, в Послании к Ефесянам сказано, что лучше исполняться Духом, а не винным духом.
Это было так похоже на Генриха, что я едва не рассмеялась, или не расплакалась. А может, и то, и другое.
— Наш урок латыни, мы продолжим сегодня как обычно?
— Конечно. — Он слегка склонил голову. — А почему бы и нет?
Потому что прошлой ночью ты поцеловал меня. Потому что нечто, сотканное из теней, забрало тебя. Потому что я проснулась в своей постели, не помня, как шла домой.
— И правда, — ответила я.
Он протянул руку и коснулся моего плеча, желая утешить, по-пастырски. Его большой палец задел обнаженную кожу, которую не до конца скрывал воротник, и жар вспыхнул в моих венах.
— Ты кажешься встревоженной, — пробормотал он, под теплотой его голоса таилось что-то еще. — Возможно, сегодня тебе стоит отдохнуть вместо того, чтобы идти на уроки.
— Нет. — Слово вырвалось слишком резко. — То есть… нет, я в порядке. Просто устала.
Его рука опустилась, но медленно, пальцы скользнули вниз по моей руке так, что это могло показаться случайностью. Могло показаться — но я так не думала.
— Как пожелаешь. Тогда после Терции? Мы продолжим Послания к Коринфянам.
Я кивнула, не доверяя собственному голосу. Он повернулся обратно к алтарю, и его тень удлинилась на полу. Почему мне показалось, что она тянется ко мне?
Когда я моргнула, это была просто обычная тень. Просто Генрих. Я покачала головой. Я сходила с