— Никто нас не потревожит.
— Ты не можешь этого знать…
— Катарина. — Он зажал мое лицо между пальцами, мягко сжав. — Доверься мне.
И в этом была вся суть. Я всегда доверяла ему. С того самого первого дня, когда он заметил, как я пытаюсь оставаться невидимой в задних рядах на мессе. С тех пор, как он показал мне, что в этом пепельном мире еще осталась доброта. Я доверяла ему больше, чем когда-либо доверяла Церкви или ее пустым обещаниям, ее морали, используемой как оружие.
Даже сейчас, когда я не могла игнорировать пламя, пляшущее в его глазах, когда тени в нефе двигались, как живые существа, я доверяла ему. Он был моей силой все эти последние годы смятения, и я не сбегу от него сейчас.
Я кивнула, и он глубоко поцеловал меня, пока кончики его пальцев впивались в мои бедра, широко раздвигая их. Кровь капала вниз, пачкая ткань алтаря подо мной. Он поцеловал меня в лоб, затем снова опустился на колени, подтягивая меня к самому краю. Его язык скользнул вдоль моей киски, прежде чем спуститься ниже круговыми движениями, пока его нос прижимался к пульсирующему бутону в моей сердцевине.
Он застонал, низко и восхитительно. Его губы и язык ласкали меня, пока я не подалась бедрами навстречу ему.
Но пока мое тело искало наслаждение, которое, как оно теперь знало, он мог доставить, я опустила взгляд и увидела кровь, размазанную по его щекам. Багрянец резко выделялся на фоне его загорелой кожи, и я замерла.
Это было неправильно. Я вцепилась в его волосы, чтобы оттащить его, как раз в тот момент, когда его пальцы широко раздвинули меня, а жар его языка растянул меня, проталкиваясь внутрь.
Я откинулась назад на алтарь, и крик, сорвавшийся с моих губ, эхом разнесся по огромному нефу. Это подбодрило его, и он усилил напор, заменив язык пальцами.
Нам нужно было остановиться, но я не могла остановиться — не тогда, когда его язык омывал тот пучок нервов, что заставил меня вскрикнуть снова, не тогда, когда его пальцы находили все те же самые места, что и прежде, те места глубоко внутри меня, о которых знал только он. Не теперь, когда мое тело в точности знало, насколько хорошо ему может быть.
Бушующее во мне желание вырвалось на свободу, выжигая любой стыд, пока я терлась о него, используя переносицу его носа. Он снова застонал — поощряя — и я ритмично двигалась, гонясь за наслаждением, пока напряжение не приблизилось к точке разрыва. Своды апсиды расплылись над головой, поскольку все мысли сузились только до этого самого момента.
— Генрих, — простонала я. Это была моя последняя мольба, когда мои ноги плотно сжались на его плечах, трясясь, пока он выжимал из меня оргазм. Его пальцы пульсировали в такт моему телу, пока в нем не осталось ничего, что оно могло бы отдать.
Наконец удовлетворенный, он отстранился, его лицо было испачкано кровью. Я должна была бы прийти в ужас или почувствовать отвращение, но грех — опасная штука, и все, чего я хотела, это его. Его целиком. Я потянулась к поясу на его талии, притягивая его к себе, чтобы расстегнуть пуговицы его сутаны.
Он усмехнулся, мягко перехватив мое запястье, чтобы остановить меня.
— Жадность — еще один грех в твой список. Как я буду поспевать за твоими епитимьями при таких темпах?
Он снова сжал мое лицо, и я подняла взгляд от пуговицы, с которой возилась, почувствовав, как моя кровь размазывается по моей щеке.
— Терпение — это добродетель, моя голубка. А теперь иди и приведи себя в порядок, пока кто-нибудь не увидел. Я сделаю то же самое.
Он помог мне спуститься с алтаря, и когда моя юбка упала, я увидела яркое красное пятно, въевшееся в белую ткань — кровавое подношение богу с куда более опасными аппетитами.
Глава 14
Генрих
Катарина снова кусала губу, пытаясь сосредоточиться на отрывке перед ней, но она то и дело поглядывала на мои руки. Ей нравились мои руки, всегда нравились, но теперь она просто не могла отвести от них глаз. Теперь ее было легко взволновать, и мне нравилось то, как учащалось ее дыхание, когда я наклонялся ближе, якобы для того, чтобы указать на стих в Евангелии от Иоанна.
— «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» ¹, — мягко прочел я. Мой палец скользил под строками. Хотя все мое внимание было приковано к дразнящему изгибу ее шеи, к тому, как ее кожа заливалась румянцем, когда я был рядом.
— Это о самопожертвовании, — пробормотала Катарина, но в ее голосе появилось придыхание. Теперь она видела все мои игры насквозь.
— А я всегда думал, что это о преданности. О том, чем мы готовы рискнуть ради того, что любим. — Я позволил своей руке соскользнуть со страницы на ее плечо и почувствовал, как она вздрогнула от моего прикосновения. — Некоторые вещи отказываются быть сдержанными, как бы мы ни старались.
Она усмехнулась. Я очертил линию ее горла большим пальцем и почувствовал, как она подалась навстречу, вопреки самой себе. Прошло три недели с тех пор, как я впервые познал ее. Три недели изучения всех ее скрытых уголков — нежной кожи за ухом, тихих звуков, которые она издавала, когда мои руки находили шнуровку ее лифа, того, как у нее перехватывало дыхание, когда я целовал ложбинку между ее грудей.
Мы еще не переступили последний порог. Я сдерживался, наслаждаясь предвкушением. Наслаждаясь ею, тем, как она расцветала под моим вниманием, словно красная роза летом.
Нет, она не была розой. Она расцветала пламенем, которое так долго пыталась подавить.
Сначала я замечал это в мелочах: в осанке, когда она теперь шла по монастырю — менее сгорбленная, менее извиняющаяся. В том, как она без страха передвигалась по своему саду, не оглядываясь постоянно через плечо. Она исцеляла все больше людей вдали от глаз Церкви. Дверь в колодезный домик теперь постоянно открывалась и закрывалась.
Она была великолепна.
— Ты не слушаешь, — сказала она, и теперь в этом слышалась дразнящая нотка. Со мной она тоже стала смелее.
— Напротив. Я слушаю очень внимательно. — Я скользнул рукой к ее затылку. Пальцы запутались в прядках золотистых волос, выбившихся из-под чепца. — Просто в данный момент меня не интересует Евангелие от Иоанна.
Она повернулась, чтобы посмотреть на меня. На