— Ты уважил мой выбор, — повторила я бесцветным голосом. — Пока они волокли меня по улицам. Пока бросали в эту камеру и рассказывали, что сделают со мной утром.
— Да.
— И ты бы сделал это снова.
— Если бы ты об этом попросила? Да. — Никаких колебаний. Никакого стыда.
Мне хотелось ударить его. Хотелось разодрать когтями это спокойное, прекрасное лицо, пока сквозь него не проступит что-то настоящее.
— Тогда какой от тебя толк?
Он вздрогнул.
— Я знаю, что ты обо мне думаешь. Что я — та тварь, которая украла его у тебя. Но я не забирал его, Катарина. Он сам впустил меня. Каждую ночь он молился о силе, чтобы защитить тебя, и о силе, чтобы заявить права на то, чего он желал… что любил больше всего на свете. Я ответил.
Он издал раздраженный звук, и это было на удивление… по-человечески.
— Вы оба! Я ответил на ваши безмолвные молитвы! Больше всего на свете я хочу дать вам это. Разве ты не видишь? Я сделаю все, о чем ты попросишь. Все, что угодно!
— Тогда дай мне то, чего я хочу больше всего. Верни мне моего Генриха.
Он запнулся, те мягкие уголки его глаз, которые я так любила, стали резче. Затем, с тяжелым выдохом, вся эта резкость испарилась, дьявол, скрывавшийся за его взглядом, исчез.
— Неужели ты думаешь, что я не был здесь все это время, Катарина?
Мои руки метнулись к его лицу. Я крепко держала его, вглядываясь глубоко в его глаза, словно могла заглянуть в саму его душу через эти темные окна.
— Мой Генрих?
— Всегда твой, Катарина.
Его рука скользнула вверх по моему позвоночнику и сжала шею, притягивая меня еще ближе, пока наши губы не встретились. Это был нежный поцелуй, совсем как наш первый поцелуй в лесу. Каким далеким это казалось теперь. Все растворилось, кроме него — весь страх и гнев. Остались только он и я, и так и должно было быть.
Я отстранилась ровно настолько, чтобы увидеть его лицо. Его глаза были ясными, полностью принадлежали ему, и от этого зрелища что-то внутри моей груди разорвалось.
— Прости меня, — пробормотала я прямо в его губы. — За все это. За то, что он…
— Не надо. — Его большой палец очертил мою скулу, стирая слезу, падения которой я даже не почувствовала. — Не извиняйся передо мной. Тебе нужно перестать извиняться за вину, которая тебе не принадлежит.
Генрих медленно выдохнул.
— Он никогда тебе не лгал. Я желал тебя — я так долго любил тебя, но был в ловушке собственного чувства вины. Ты мой свет, Катарина. Ты для меня все, и я сделаю все необходимое, чтобы остаться с тобой.
Я уставилась на него, вглядываясь.
— Откуда мне знать… откуда мне знать, что это действительно ты, а не какая-то манипуляция…
Он снова поцеловал меня; его язык сплелся с моим, горячий и необузданный. Его пальцы зарылись в мои волосы, и он сдвинулся так, что я оказалась верхом на его бедрах. Его рука легла мне на талию, притягивая ближе, и я почувствовала всю силу его желания.
Он оторвался от моих губ, прислонившись спиной к стене.
— *«Et cognoscetis veritatem, et veritas liberabit vos»*¹. Посмотри на меня, Катарина. Ты знала. Ты всегда знала правду. Мы оба знали, но противились ей, и ради чего? Ради церкви, которая позволяет таким людям, как Фёрнер, безнаказанно вершить свои эгоистичные поиски славы, власти или контроля — чего бы они там ни искали. Которая позволяет им властвовать над теми, у кого меньше прав.
Он покачал головой.
— Вот в чем истинное зло этого мира, а не в том, что сейчас живет внутри меня. Я вижу в этом то же, что вижу в тебе. Божественный свет.
Я с трудом сглотнула, удерживая его лицо в своих ладонях так, словно никогда не отпущу.
— Но в соборе ты использовал тени, чтобы…
— Уловка. Ошибочная попытка заставить тебя принять свою силу. По иронии судьбы, это была игра, в которую я мог играть только потому, что ты это позволила. Вся власть всегда была в твоих руках, Катарина. Разве ты не чувствовала этого всю свою жизнь? Сны, огонь — даже твой сад. Все это было связью с истинной силой этого мира. Силой, которая существовала задолго до того, как человек поместил своего бога на Небеса, и она будет существовать еще долго после этого.
Я чувствовала это, и я боялась этого. Я пыталась погасить огонь, который всегда жил в моем сердце, пыталась притворяться, что сны никогда не сбываются. Он увидел правду на моем лице.
— Как ты думаешь, почему эти люди так отчаянно пытаются быть Богом? Потому что, в конце концов, они знают, что у них вообще нет никакой власти. Они рождены из праха и в прах вернутся, в какие бы игры они ни играли. Но ты — ты соткана из звезд. Ты можешь создавать жизнь, лепить ее по своей воле. Это не Бог привел своего Сына на землю, а женщина. Она носила его, она родила его, она выкормила его. Она научила его тому, как выглядит истинная любовь, и через это он узнал, что такое Бог.
Он нахмурился.
— Ты знаешь, они этого боятся. Вот почему они держат тебя в страхе, делают все возможное, чтобы подавить тебя, ибо огонь не может выжить там, где нет воздуха. Не позволяй им этого.
— Генрих, все, чего я хочу, это ты.
Он одарил меня своей доброй улыбкой, такой полной терпения.
— И я у тебя есть — я всегда буду у тебя, но тебе нужно перестать бояться. Тебе нужно принять ту силу, что горит внутри тебя, потому что как только ты высвободишь ее, тебя будет не остановить. Ты можешь получить все, если просто протянешь руку и возьмешь это.
Возьмешь это. Неужели все было так просто?
Я скользнула руками назад и зарылась пальцами в его волосы, притягивая его к себе, пока мои губы не коснулись его кожи. Я сделала глубокий вдох, и жужжание заполнило мой разум, а в животе расцвело пламя.
Моя рука легла ему на грудь, и я нащупала биение его сердца, но также и нечто извивающееся, прохладное и покрытое чешуей. Я снова заглянула в его глаза и нашла пламя, плясавшее там со