Затем я повернулась и вышла из его кабинета. Позади меня здание начало полыхать.
Я не оглядывалась.
Глава 26
Генрих
Епископ молился в соборе, когда я нашел его. Как нельзя кстати.
Он стоял на коленях перед алтарем, сложив руки и склонив голову — само воплощение благочестия. Свет свечей мерцал на его облачении, выхватывая золотые нити, драгоценные камни, символы власти, которые он использовал для оправдания стольких страданий. Позади него огромный витраж изображал Страшный суд. Весьма уместно.
Я знал, на какой стороне, по мнению Епископа, он будет стоять.
— Ваша светлость.
Он не вздрогнул. Возможно, он ждал меня. Он медленно, неторопливо перекрестился и поднялся на ноги с той скованностью, что присуща человеку, привыкшему к сидячему образу жизни.
— Отец Генрих. — Он повернулся ко мне, и я не увидел в его глазах страха — лишь ту же холодную уверенность, что обрекла сотни людей на костер. — Я задавался вопросом, когда вы придете. Ведьма сбежала. А вы… — Его взгляд скользнул по мне, оценивая. — Вы не тот человек, что прибыл в мою епархию два года назад.
Я улыбнулся. Не улыбкой человека, но и не улыбкой демона. Катарина отбросила тени и показала, кем мы являемся на самом деле. Я все еще был человеком Божьим. Просто теперь я служил другому Богу.
— Вы проницательнее, чем я думал.
— Я всю жизнь изучал козни Дьявола. — Он двинулся к алтарю, помещая его между нами, словно освященный камень мог дать ему защиту. — Я узнаю одержимость, когда вижу ее.
— Думаете, это одержимость? — Я пошел по центральному проходу, мои шаги гулко раздавались в пустом нефе. — Это союз — демон и человек, объединившиеся в служении чему-то большему, чем любой из нас.
— Нет ничего превыше Бога.
— Вашего бога. — Я остановился у подножия ступеней алтаря, глядя на него снизу вверх. — Этот бог очень мал, Ваша светлость. Я встречался с ним. Он давным-давно бросил своих детей.
Челюсть Епископа сжалась.
— Вы богохульствуете.
— Я говорю правду. — Я поднялся на первую ступень. — Впервые в моей жалкой, пропитанной чувством вины жизни, я говорю правду. Я хотел посвятить свою жизнь Божьему свету, его любви. Ваша церковь сделала это невозможным, больше интересуясь земной властью, чем душами верующих.
Теперь вторая ступень. Рука Епископа поползла к тяжелому серебряному подсвечнику на алтаре. Я позволил ему это. Это не имело никакого значения.
— Я голодал, молился и молил об избавлении. И знаете, что дал мне ваш бог? — Я рассмеялся, и этот звук эхом разнесся по нефу, пока не осталось ничего другого. — Молчание. Ничего, кроме молчания, пока я разрывал себя на части.
— Господь испытывает тех, кого любит…
— Господь бросает тех, кто нуждается в нем больше всего. Что за отец создает мир, предназначенный для того, чтобы заставлять своих детей страдать? — Третья ступень. Теперь мы оказались на одном уровне, достаточно близко, чтобы я мог разглядеть капельки пота на его лбу и бьющийся пульс на шее. — Но кое-что другое ответило на мои молитвы. Нечто, что увидело мою любовь и не назвало ее грехом.
— Дьявол. — Епископ выплюнул это слово. — Вы продали душу Дьяволу.
— Я отдал свою душу ей. — Слово прозвучало с громоподобной силой. — Моей Катарине. Теперь я принадлежу ей — ее возлюбленный и ее меч. И она послала меня вершить суд.
Епископ замахнулся подсвечником.
Я поймал его голой рукой, и там, где мои пальцы коснулись серебра, оно начало светиться. Сначала покраснело, потом стало оранжевым, потом белым. Епископ закричал и отпустил его, попятившись назад к алтарю и с грохотом роняя свечи на пол.
— Вы осуждали невинных. — Я двинулся на него, и металл в моей руке изменил форму. Он удлинился, сплющился, а затем стал чем-то новым. — Жирели на их страхе и той власти, которую он вам приносил.
Подсвечник превратился в мой клинок, яркий, как солнце, с языками пламени по краям. Огненный меч — оружие ангела у врат Эдема. Это было возвращение домой, которого ждали целую вечность.
— Пожалуйста. — Епископ упал на колени, и в этом не было ни достоинства, ни величия. Просто старик, столкнувшийся с последствиями собственной жестокости. — Пожалуйста, я лишь следовал доктрине. Сам Папа Римский одобрил суды…
— Горе пастырям, которые пасли себя самих! Не стадо ли должны пасти пастыри? Вы ели тук и волною одевались, откормленных овец заколали, а стада не пасли. — Я поднял меч. — Бог дал вам стадо для защиты. Вместо этого вы вырезали их.
— Я отрекусь! Я освобожу узников, прекращу суды…
— Суды уже окончены. — Пламя отразилось в его глазах, и я увидел тот миг, когда он понял, что никакая сделка его не спасет. — Катарина позаботилась об этом. Друденхаус пуст. Ваши стражники мертвы или сбежали. Ваше наследие — не более чем прах.
— Тогда зачем? — Слезы потекли по его лицу, прокладывая дорожки сквозь пот. — Если все уже кончено, зачем приходить за мной?
— Потому что она попросила меня об этом. — Я улыбнулся, и на этот раз это была улыбка Генриха, мягкая и полная изумления. — Потому что я люблю ее. Потому что, когда она сказала мне, чего хочет, я не почувствовал ничего, кроме радости от возможности дать ей это. Вот как выглядит преданность, Ваша светлость. А не ваши холодные ритуалы и пустые молитвы о власти. Вот так. Мужчина, который сжег бы сами Небеса, если бы его возлюбленная попросила об этом.
— Вы сошли с ума.
— Возможно. — Я поднял меч выше. — Но я также свободен. Впервые в жизни я стал именно тем, кем и должен был быть.
Епископ открыл рот — чтобы помолиться, умолять или проклясть меня, я так никогда и не узнаю.
Меч опустился.
Огонь вспыхнул там, куда ударил клинок — святое пламя, которое пожирало без дыма, которое очищало без сожалений. Епископ кричал недолго. Огонь был голоден, и я не сдерживал его так, как, вероятно, сделала бы Катарина. Я не искал мести; я искал справедливости. Епископ был больной конечностью, отсеченной от тела, чтобы остальное могло исцелиться.
Когда все было кончено, я стоял один в соборе, пылающий меч все еще горел в моей руке. Алтарь был опален, Епископ превратился не более чем в темное пятно на освященных камнях. Надо мной