И серпантин был длинный.
Внизу, в долине, в трёх километрах к юго-западу, тонкая ниточка дыма уже не угадывалась — растворилась. Появилась другая, чуть восточнее. Деревня жила. Она нас ещё не ждала.
Я шёл за Ковальчуком. Сзади поскрипывали полозья. Где-то внизу, на следующем повороте, снова матерился Дорохов — но тише, не зло, по-рабочему. Ему хорошо — у него лопата.
У меня была голова.
Глава 2
Спуск оказался тяжелее подъёма.
На подъёме ноги толкали вверх против собственного веса — и это было понятно. На спуске собственный вес толкал в спину, а колени за три дня привыкли к подъёму и сразу не сообразили, как с этим быть. К тому же дорога на южной стороне обмёрзла. С северной — снег был сухой, поскрипывал. С южной — лежал плотным слоем на чёрном льду, и под валенком ехало.
Я обернулся раз, на втором колене, посмотреть назад. Гребень был чёрный против белого неба, как обрез чугунного котла; снизу он казался выше, чем сверху. Это было правильно. Всё, что ты прошёл, со спины всегда выше, чем в лоб. Внизу, под нашими ногами, начинала открываться долина — серая, в дымке, без ориентиров; дальние холмы тонули в той же дымке, и понять, где у этой долины южный край, по глазам было нельзя. Это была Венгрия. Я знал, что её называют Венгрией; полк её называл Венгрией; на карте у Ковальчука она называлась Венгрией. Подо мной она была — серая впадина без имени.
Перед нами шло третье отделение четвёртого взвода. За первые полчаса спуска двое упали. Не больно — просто плюхнулись на задницу и поехали; их подняли. На пятом колене пошёл обоз.
Я слышал Дорохова раньше, чем увидел.
— На передки! Берите передки, дура! Передки, говорю!
Голос был сорванный, не злой. Я обогнул выступ и увидел: на повороте — артиллерийский передок, переднее колесо в воздухе, заднее — на полдюйма от обрыва. Ездовой, молодой парень из первого батальона, держал коренного под уздцы и плакал. Конь стоял спокойно, опустив голову; ему было всё равно.
— Вашбродь, — Дорохов не оглянулся, — снимайте шинель. Подержите.
Я снял. Он перехватил у солдата постромку, и они вчетвером — Дорохов, ездовой и двое моих из четвёртого взвода — стали разворачивать передок обратно через колено. Я держал шинель на согнутой руке. Снег сыпался в рукав; рукав становился тёплым изнутри. Всё это заняло минут пятнадцать. К концу — у Дорохова на щеке была свежая ссадина от какого-то железа, и он её не замечал.
Передок пошёл. Ездовой перекрестился. Дорохов глянул на меня снизу: — Третья за день, вашбродь. — От утра? — Эта — третья. На втором колене была первая. На четвёртом — вторая. Он сплюнул. — Не выйдет за день дойти. — До села далеко? — Версты четыре.
Я отдал ему шинель, надел её обратно. Рукав внутри уже остыл и стал просто мокрым. Я пошёл дальше — и думал, что в моих восьми часах подъёма было больше достоинства, чем в этих двух часах спуска: на подъёме ты по крайней мере знаешь, чего хочешь.
Через полчаса мимо меня прошла повозка Карпова. Карпов был под двумя тулупами, нос в воротник, видны только глаза и серо-седая бровь. Глаза были открыты. Я кивнул ему. Он чуть прикрыл веки в ответ. Это было всё, на что у него хватило сил, — и я понял, что за день кашель его утомил больше, чем поход. Ляшко шёл рядом с повозкой, левой рукой держась за обод, в правой — фляга со спиртом, не для себя.
К сумеркам — а сумерки пятого января на южной стороне Бескид начинались около четырёх часов — голова колонны была в селе.
Село было одно. Я говорю это, потому что в первые минуты искал второе: по карте Ковальчука выходило, что их два, рядом, через узкую долинку, но второе оказалось одиночной хатой в полуверсте, и до неё мы не дошли. Хат было около сорока. Гонтовые крыши, длинные. Маленькая униатская церковь, побелённая известью, с низким луковичным куполом, посерела от времени. Единственная улица. На улице — никого.
Это меня удивило не сразу. Я шёл и думал, что в Галиции, в Балигроде, в декабре, тоже сначала никого не было: люди прятались, потом понемногу выходили, дети первые. Здесь, на южном склоне Бескид, я ожидал того же. Но даже когда мы вошли в улицу всем взводом, окна остались закрыты, ставни — закрытые, дворы — пустые. Никто не вышел смотреть. Только из одной трубы шёл слабый дым — серый, тонкий.
Бугров стоял у церкви и распределял. У него в руке — синий блокнот, исписанный карандашом ещё с разведки квартирьеров; на нескольких хатах был мел: «I», «II», «шт.р.» — крупно, по гонту. Бугров диктовал по списку, не поднимая глаз: — Первый взвод — туда, на восточный край. Второй — за колодцем. Пулемётная — в крайнюю с северного конца, там сарай большой. Штаб роты — сюда, ко мне, в третью хату от церкви. Хозяин — Ондровец. Квартирьеры были; двое в хате, скотина за переборкой, в сенях сундук, в сундуке шерсть — не трогать.
Подобие порядка, выстроенное на чужой улице за один час. Это, должно быть, тоже было — не первый раз: где-то в письмах бурценландского комтура к Герману фон Зальце было о том, как братья метили мелом крыши в саксонских деревнях, и саксы не выходили смотреть. Через четырнадцать лет их выгнали обратно за гребень. Короткая мысль. Я её отпустил.
Чуть в стороне, у церковной ограды, Ржевский разговаривал с Корженевским, держа левую руку, как всегда, в кармане шинели. Он мне коротко кивнул, через плечо Корженевского, — и снова повернулся к нему. Корженевский говорил быстро, недовольно, рублеными фразами; Ржевский слушал, не отвечал; правую руку держал у пояса, на эфесе. Я подходить не стал. У Корженевского свой батальон, и батальон у него — в плохом состоянии после декабря; в хорошем настроении он не бывал, и вмешиваться