Но выражение лица Греты смягчилось, когда она посмотрела на меня.
— Простите. Я знаю, что вы пытаетесь помочь. Вы сделали для меня больше, чем кто-либо. — Она высвободила руки и поправила шаль. — Я буду осторожнее с дозировкой. Обещаю.
— Пожалуйста. — Я хотела сказать больше, заставить ее понять всю опасность. Но какое право я имела читать нотации об опасности, когда сама вела безрассудную связь? Когда именно я дала ей это зелье. — Держись в тени, Грета. Не…
— Буду. — Она улыбнулась, и улыбка почти коснулась ее глаз. — Спасибо вам за все. За то, что увидели во мне нечто большее… чем просто еще одну грешницу, получающую по заслугам.
Она ушла прежде, чем я успела ответить, выскользнув обратно под послеполуденное солнце.
Я так и осталась стоять с корзиной яиц в руках. Ледяная тревога все еще сворачивалась узлом в животе. Мне следовало с самого начала отказаться помогать ей. Следовало знать, что так случится — что милосердие может обернуться чем-то опасным, что помощь может принести вред.
Но какой был выбор? Позволить ей страдать? Позволить мужу ломать ей не только дух, но и кости?
— Ты не можешь спасти всех, — тихо сказала Маргарета у меня за спиной. — И не можешь контролировать то, как они распорядятся оказанной тобой помощью.
— Я знаю. — Но это знание не стирало страх, который вновь прокрался в мое сердце.
Я отставила корзину и вернулась к работе, но то гнетущее чувство, что было раньше, немного притупилось. Снаружи церковные колокола зазвонили к Вечерне. Скоро я пойду к Генриху, и он прикоснется ко мне, и на какое-то время я смогу забыть о постоянной опасности.
На какое-то время я смогу просто желать, и быть желанной в ответ, и притворяться, что этого достаточно, чтобы сохранить нам обоим жизнь.
Глава 16
Генрих
Полная луна освещала вымощенную камнем тропинку, пока я спускался к монастырскому саду. Близилась полночь, но я знал, что она будет там. Она по-прежнему делала большую часть своей работы в тени, в темноте. Она все еще боялась.
Эта мысль пришла со вспышкой раздражения, удивившей меня своей силой. Я стоял у калитки, наблюдая за ее работой, за тем, как ее руки двигались с уверенностью, которую она не проявляла больше нигде. Здесь, одна в темноте, она была уверена в себе.
На ней не было чепца. Ее длинные волосы мягко развевались, казавшиеся бледными в лунном свете. Мне нравилось видеть ее такой, и я знал, что не смогу ждать намного дольше, чтобы заполучить ее всю без остатка.
— Ты испортишь зрение, работая при лунном свете, — сказал я, входя в сад.
Она вздрогнула, едва не опрокинув корзину.
— Генрих. Я думала, ты пошел спать.
— Не спалось. — Я подошел ближе, наблюдая, как ее пальцы нервно скользят по тупому краю ножа. — Что собираешь?
— Корень валерианы. Для сна. — Она не подняла на меня глаз. — Фрау Вернер просила. Ночные кошмары ее мужа стали хуже с тех пор, как война подобралась ближе.
— Милосердие, но ты все равно собираешь это втайне.
Ее челюсти сжались.
— Так безопаснее.
— Безопаснее. — Я присел рядом с ней на корточки и вытащил веточку валерианы из ее кучки, растирая ее между пальцами. — Ты хотела сказать, трусливее.
При этих словах она вскинула взгляд, и я понял, что задел за живое.
— Я пытаюсь защитить…
— Себя. Ты пытаешься защитить себя. — Слова прозвучали резко, но я не стал их смягчать. Что-то жгло у меня в груди, что-то, что хотело хорошенько встряхнуть ее. — Ты помогаешь этим женщинам, но ведешь себя так, словно это грех, словно твои знания — это нечто постыдное, а не могущественное. Они могущественны, и именно это их пугает.
Она принижает себя. Делает себя ничтожной.
— Вот почему это опасно, — сказала Катарина напряженным голосом. — Ты знаешь, что они делают с женщинами, которые слишком открыто практикуют траволечение. Моя мать…
— Твоя мать отказывалась прятаться. — Я перехватил ее подбородок, поворачивая ее лицо к себе. — Она с гордостью заявляла о своих знаниях. Она помогала женщинам при свете дня, и да, за это они ее убили. Но она умерла свободной, Катарина. Она умерла самой собой. А не какой-то уменьшенной тенью, пытающейся незаметно проскользнуть через этот мир.
В ее глазах вспыхнул гнев. Да, наконец-то хоть искра непокорности.
— Она умерла с криками, в одиночестве на костре, на глазах у своей дочери. Прости, если я предпочитаю остаться в живых.
— Это не жизнь. — Я обвел рукой сад, ее разбросанные припасы, то, как она сгорбила плечи в тот самый момент, когда я бросил ей вызов. — Это выживание — и то едва ли. Ты могла бы сделать гораздо больше, если бы только перестала быть такой чертовски осторожной.
Скажи ей, — побуждало меня что-то внутри. — Заставь ее увидеть. Она растрачивает себя на осторожность, хотя могла бы быть великолепна.
— Я мог бы защитить тебя, — продолжил я, и слова теперь лились свободно. — Я защищаю тебя. Ты могла бы работать в открытую, учить других женщин. Используй мой авторитет, используй мое положение. Используй меня, Катарина. Хватит прятаться так, будто ты в чем-то виновата.
— Я и есть виновата. — Она отстранилась от моего прикосновения, крепко сжав руки на коленях. — Я помогаю женщинам лекарствами, которые Церковь запрещает. Я мечтаю о… — Но на этом она осеклась. Она была так близка к тому, чтобы увидеть правду, но пряталась за притворным неведением.
— Я делаю в точности то же самое, за что сожгли мою мать, Генрих. — На ее глаза навернулись слезы. — Единственная разница в том, что я делаю это достаточно тихо, поэтому они меня еще не поймали. Я все еще достаточно полезна, чтобы большинство держало язык за зубами.
— Тогда делай это громко. — Напряженность собственного голоса удивила меня. — Заставь их увидеть себя. Заставь их хотя бы раз бояться тебя, а не наоборот.
Она уставилась на меня так, будто я предложил ей самой поджечь себя.
Она не понимает, — пробормотал голос, и прозвучало это почти разочарованно. — Она все еще думает, что покорность спасет ее. Все еще верит, что если будет достаточно хорошей, достаточно незаметной, они позволят ей жить.
— Ты говоришь так, будто хочешь, чтобы я провоцировала их, — медленно произнесла Катарина. — Словно хочешь, чтобы я дала им повод…
— Я хочу, чтобы ты перестала извиняться за то, что существуешь! — Слова эхом отскочили от садовых стен. Я заставил себя сделать вдох, смягчить тон. — Каждое мгновение, которое ты проводишь прячась, — это мгновение, когда ты позволяешь им побеждать. Позволяешь им определять, кем тебе позволено быть. Разве ты не видишь? Они уже победили, если ты принимаешь их условия.
— Их условия — это выживание против костра, — сухо ответила она.
— Я защищу тебя. Я никогда не позволю причинить тебе вред.
— Ты не можешь этого обещать, Генрих. Ты… недостаточно могущественен, чтобы остановить их.
Вот оно. Истинное признание. И, возможно, когда-то это было правдой, что всего один священник не может остановить коррупцию Церкви здесь, в Бамберге. Но теперь я был другим. Я помнил ощущение идеального божественного света, когда задал слишком много вопросов и падал, падал, падал в правду. В правду, которую она тоже увидит.
— Ты и понятия не имеешь, какой силой я обладаю. — Я чувствовал, как она поднимается во мне сейчас, словно гнев, сотканный из золотого пламени, словно огонь и свет, способные уничтожить все, если я только позволю. Но она тоже носила это в себе. Ей просто нужно было это увидеть.
Я снова потянулся к ней, перехватывая ее руки, теребившие юбку.
— Что, если бы тебе вообще не нужно было, чтобы я тебя защищал?
— Что ты имеешь в виду? — Вопрос прозвучал тихо, но я услышал в нем интерес. Трещину в ее уверенности. Она жаждала этого, желала власти, как бы сильно ни пыталась скрыть это от самой себя.