— Любить. — Слово отозвалось мерзостью во рту. — Ты называешь то, что только что сделал, любовью?
— Разве тебе не понравилось?
Я хотела солгать. Хотела сказать ему, что не чувствовала ничего, кроме отвращения — что я была так же чиста и напугана, как и подобает любой порядочной женщине.
Но я закончила лгать — ему, себе, Богу.
— Это не имеет значения.
— Вот как? — Он протянул руку, чтобы коснуться моего лица, и я позволила ему. Его пальцы были теплыми. Человеческими. Было так легко забыть о том, что скрывалось под его кожей.
— Всю свою жизнь тебе говорили, что твои желания греховны. Что вещи, которых ты хочешь — знания, власть, наслаждение, любовь — запретны для тебя. Что ты должна отказывать себе, подавлять и бичевать себя до полного подчинения, как это делал твой Генрих.
— Не говори о нем.
— Почему же? Я не лжец. Он — это я, моя голубка. И знаешь ли ты, что он чувствует, когда я прикасаюсь к тебе, когда пробую тебя на вкус? — Он наклонился ближе, его дыхание согревало мое ухо. — Экстаз. Потому что я даю ему то, что он слишком боялся взять сам.
Я закрыла глаза и вдохнула его запах. Было бы так легко поверить ему, сказать себе, что это просто Генрих, освободившийся от вины и страха, Генрих, наконец-то способный любить меня так, как всегда хотел. Но под знакомым ароматом кожи и ладана скрывалась неправильность, которую я больше не могла игнорировать.
Он был прав. Я знала, и я позволила счастью ослепить себя. Я позволила теплым рукам и горячим поцелуям подавить ту часть моего сердца, которая знала, что я этого не заслуживаю. То, что носило лицо Генриха, возможно, и содержало какой-то фрагмент любимого мной мужчины, но это был не он. Это никогда не могло быть им.
Генрих, мой Генрих. Мне так жаль.
— Верни его.
Ухмылка сползла с его лица.
— Наши души теперь сплелись. Я — это он, а он — это я. Разделить нас означало бы смерть… ну, во всяком случае, уж точно для него.
— Ты лжешь! — Слова вырвались шипением сквозь зубы. — Все, что ты делаешь — это лжешь! — Я схватила его за сутану на груди. Вцепиться в него когтями, оттолкнуть, притянуть ближе? Я не знала. — Верни его мне! Верни…
Его рука обхватила мое лицо, и несмотря ни на что — несмотря на неправильность, исходящую от него, как жар при лихорадке — мое тело откликнулось на его прикосновение. Я ненавидела себя за это. И все равно подалась навстречу.
Его губы коснулись моего уха, и его шепот прозвучал как хруст ломающихся печатей, как скрип открывающихся дверей, которым следовало бы навсегда оставаться запертыми.
— Я никогда не лгал и никогда не буду лгать тебе, Катарина. Ты видишь во мне демона, но я нечто гораздо большее. Я — огонь, который очищает, и огонь, который разрушает, ибо между ними нет разницы. — Его дыхание скользнуло по моей шее. — Я — ответ на все молитвы Генриха. И на все твои.
— Я никогда об этом не молилась. — Я не отстранилась, не желая, чтобы он видел слезы, катящиеся по моему лицу.
— А кому, по-твоему, пчелы рассказывали твои секреты? Все те грехи, о которых ты даже не смела рассказать Генриху. Но я слышал их, твои тайные признания, нашептанные жужжащими крыльями на ветру. Но тебе не нужно прощение. Тебе нужно поддаться силе, которая спит внутри тебя.
Он судорожно вздохнул.
— Прими свою силу, и если у тебя хватит смелости, прими меня. Я твой, Катарина.
На этот раз я отстранилась от него.
— Ты мне отвратителен. Я никогда тебя не приму.
Я осознала, что тьма, которую я видела в его глазах до сих пор, была лишь тенью, отголоском его истинной скверны. Теперь он явил свое истинное лицо, и оно было ужасающим. Последний намек на доброту растаял без следа.
— Снова ложь, моя голубка? Я знаю, как сильно ты наслаждалась мной, всем тем, что я с тобой делал. Внезапно ты строишь из себя невинность, но я помню звуки, которые ты издавала, когда мой язык был в твоей…
Пощечина гулким эхом разнеслась по каменным стенам.
На один удар сердца все замерло, кожа на его щеке медленно краснела. Затем она выпятилась, когда он провел по ней языком изнутри, и ухмылка поползла по его губам.
— А вот и он — этот огонь. — Он схватил меня за запястье, рывком притянув к себе. — Мне подставить другую щеку?
— Отпусти меня.
Его улыбка растянулась широко, слишком широко, исказив лицо в маску зловещего веселья.
— Неужели это действительно…
— Отпусти. Меня.
Улыбка исчезла с его лица, и он отпустил меня.
Я обхватила рукой запястье, словно обожглась, прижав его к груди, и попятилась от него.
— Не прикасайся ко мне… больше никогда.
Мощь пульсировала под сводами собора, и казалось, будто стены выгнулись наружу, все сфокусировалось на нем. Пыль застыла в воздухе, и я приготовилась, ожидая любой боли, которую он собирался причинить, когда тени рванулись из-за факелов и свечей.
— Как прикажешь, моя голубка.
Через мгновение все стало как прежде. Давление исчезло, и он повернулся ко мне спиной. Я сделала один шаг назад, затем еще один, а потом снова побежала; слезы текли по моим щекам.
¹ Фома Аквинский, гимн «Adoro te devote», 1264 г.
² Фома Аквинский, гимн «Adoro te devote», 1264 г.
Глава 19
Катарина
Прошла почти неделя после мессы в соборе, и с тех пор я не видела… Генриха. Я загружала себя в лазарете любой работой, которую только могла поручить мне сестра Маргарета, и почти не спала. Те крохи сна, что мне удавалось урвать, были отравлены кошмарами о призрачных руках и глазах, пылающих адским огнем.
Каждый вечер я приходила в колодезный домик, и женщин появлялось все больше, словно участившиеся сожжения гнали к моей двери не меньшее, а большее их число. У страха было такое свойство. Но в голове эхом отдавались его слова: Ты спасаешь по одной женщине за раз, пока сотни горят. Как долго ты будешь продолжать играть в эту игру?
Было раннее утро, и я снова находилась в лазарете. Я готовила настойку для последнего утешения герра Хольцмана — мак от боли, шалфей для духа, — когда двери распахнулись настежь.
Звук разнесся по тихому помещению. Несколько пациентов вскрикнули в тревоге.
Шергены заполнили дверной проем, их черные плащи резко выделялись на фоне мягкого утреннего света. Их было четверо, хотя их количество не имело особого значения, учитывая то сопротивление, которое кто-либо здесь мог бы оказать. Позади них стояла мать Вильгельма, ее лицо исказилось от горя, переродившегося в ярость.
Я знала, что последует дальше. Я внутренне собралась, готовая бежать или сражаться — я и сама не была уверена, что именно выберу, — когда сестра Маргарета шагнула и заслонила меня.
— Вот она! — Она указала на сестру Маргарету дрожащим пальцем. — Это она! Она поила моего сына зельями, произносила над ним слова на языке Дьявола!
В лазарете повисла тишина, если не считать нескольких хриплых вдохов. Все взгляды устремились на сестру Маргарету, которая медленно выпрямилась у кровати герра Хольцмана. Она отставила корзину с лекарствами, словно это было самое обычное утро, словно одетые в черное стражники уже не направлялись к ней с цепями в руках.
Ее лицо оставалось спокойным, но я видела, как слегка дрожат ее пальцы, когда она сложила руки перед собой.
— Фрау Бауэр, — мягко сказала она, — ваш сын был вне пределов любой земной помощи, когда попал к нам. Я дала ему лишь утешение в его последние…
— Ведьма! — Она выплюнула это слово, как яд. — Ты прокляла его! Я слышала, как ты пела над ним заклинания, призывая Дьявола.
У меня перехватило дыхание от этого обвинения. Эта песня предназначалась для моего утешения в той же мере, что и для Вильгельма. Очередное милосердие, извращенное и превращенное в обвинение.