Палец Генриха скользнул в меня, но там, где когда-то могла быть боль, было лишь удовлетворение, словно сам сад запрещал причинять вред. Он потянул, медленно растягивая меня, прежде чем добавить второй.
Я содрогнулась, идеально удерживаемая между ними обоими.
— «Давайте, и дастся вам» ¹, — приказал Генрих, и Светоносный заполнил меня до отказа, давление от него и Генриха вместе взятых росло, пока я не была переполнена². Он застонал, его крылья сомкнулись туже, притягивая нас всех ближе друг к другу.
— Моя голубка, ты мое окно на Небеса, — выдохнул наш ангел, медленно толкаясь бедрами. — «Я изолью на вас благословение до избытка» ³.
Но Генрих остановил его одним лишь взглядом, когда вынул пальцы и прижался ко мне головкой своего члена.
— Ты желаешь этого, Катарина?
Я кивнула, откидываясь назад, чтобы поцеловать его.
— Да, я желаю этого. Я желаю всего.
Он ухмыльнулся.
— Тогда ты получишь все.
Один жесткий, короткий толчок, и он вошел в меня; мои ногти впились в его и ангельскую плоть.
— Мы держим тебя.
Так было всегда. Генрих двигался медленно, заполняя меня дюйм за мучительным дюймом. Моя грудь тяжело вздымалась, и все наши вдохи синхронизировались, пока мы сливались воедино, наши сердца бились как одно. Удерживая меня между собой, они оба начали двигаться, плоть и звездный свет смешивались внутри меня, словно какое-то первозданное слияние.
Я выдыхала их имена, снова и снова — гимн в этом древнем месте, поднимающийся в воздух.
Остался только их жар. Я перестала думать. Думать было больше не о чем. Было только это, только сейчас, только они двое и то место, где они сходились внутри меня.
— Моя голубка. — Ангел издал звук о мою кожу, который отозвался глубоко в моей груди.
— Катарина. — Генрих произнес мое имя один раз, всего один раз, и то, как он это сказал, полностью лишило меня рассудка.
А затем не осталось ничего, кроме экстаза.
Зародившись в груди — то же самое тепло, что я чувствовала раньше, — но на этот раз оно не растекалось медленно. Оно прорвалось сквозь меня, неистовое в месте покоя. Это было крушение башен и расступление моря. Оно было безграничным за пределами понимания, и все же каким-то образом умещалось внутри меня.
Я выгнулась навстречу ему и не смогла бы сказать, к кому из них я тянусь, потому что в этот момент не было никаких различий. Мы не были тремя отдельными сущностями. Мы были одной душой в трех телах, одним светом, рассыпающимся на бесконечное множество цветов.
Сначала оно пришло от нашего ангела, из того места в его сердцевине, которого падение никогда не касалось, которое ничто никогда не могло погасить, как бы долго ни длилась тьма. Оно хлынуло из него в нас, протекая через Генриха рядом со мной; все его тело напряглось, когда его пальцы впились в мягкую плоть моих бедер.
А затем оно пришло и от меня.
Я видела это сквозь закрытые веки, когда мой разум ослепительно вспыхнул от удовольствия, пульсируя и накатывая на них волнами, пока их обожание стекало по моим ногам.
Над нами полыхало дерево, и мы рухнули под ним.
Руки Генриха обвили меня, его голова покоилась на моей груди, пока мои пальцы танцевали по резким линиям его носа.
Наш ангел лежал на спине рядом с нами, его рука очерчивала изгиб моего живота и линии плеч Генриха. Его крылья были сложены под ним, и он смотрел сквозь крону с выражением, которого я не понимала. Но оно было умиротворенным, словно он очень давно не отдыхал, а теперь отдыхает.
Окруженная ими обоими, я кое-что поняла.
Мой ангел любил меня так, как хищник любит свою избранную добычу. С отчаянием, с потребностью, которая была фундаментальна для самого его существования. Он любил те части меня, которые были сложными, острыми и опасными, те части, которые другие люди просили меня прятать. Он ни разу не просил меня стать меньше. Он хотел всего этого — голода, ярости и грубых, необработанных краев — и у его желания не было предела и извинений.
Любовь Генриха была другой. Это было то, что стоит между тобой и холодом, надежное, теплое и абсолютно безусловное. Он верил в мою доброту тогда, когда я сама в нее не верила; он видел очертания того, кем я становлюсь, и тихо оберегал это, ничего не прося, просто оставаясь рядом. Его преданность была самого древнего толка — того, что не требует взаимности.
Между ними я была всем тем, чем всегда была и чем мне никогда не позволяли быть одновременно: желанная за свою дикость, лелеемая за свою мягкость. Охваченная так всецело, что впервые в жизни я не чувствовала необходимости выбирать, какая из них правильная.
Я купалась в их совершенно разных видах преданности, любви. Я могла бы остаться в этом навсегда.
Мой ангел знал это. Возможно, именно поэтому он попросил:
— Останьтесь. — Его голос теперь был тише, лишенный своего громового раската. — Вы оба. Останьтесь здесь со мной. Этот сад — ваш. Он всегда был вашим. Там нет ничего, чего не могло бы дать вам это место.
Я отвела от него взгляд и встретилась глазами с Генрихом. Я увидела это на его лице еще до того, как кто-либо из нас произнес хоть слово; то же самое, что я чувствовала в собственной груди, уверенное и немного печальное.
Это было желание. Желание невыносимого дискомфорта неизвестности. Понимание того, что кем бы мы ни были, для чего бы ни были созданы, это требовало трения реального мира — его трудностей, его уродства и его великолепной неопределенности.
Потому что ты не можешь стать тем, кем тебе суждено быть, в месте, где ничто не может причинить тебе боль.
Генрих понимал это так же хорошо, как и я. Наша любовь расцвела во тьме, поэтому нам не нужен был свет сада. Нам нужны были только мы сами.
— Что думаешь? — спросила я.
Он улыбнулся.
— Я думаю, ты никогда не была создана для клетки, какой бы прекрасной она ни была.
Я протянула руку и взяла ладонь моего ангела, сплетая ее с ладонью Генриха и своей. Он посмотрел на меня; его красные глаза ничего не выражали, но он не отстранился.
— Ты знаешь, что мы не можем, — пробормотала я.
Он долго молчал. Дерево дышало над нами.
— Да, — произнес он наконец. — Знаю.
— Ты всегда знал.
Его лицо дернулось — не совсем улыбка и не совсем скорбь.
— Я надеялся, возможно, что в этот раз все будет иначе. — Он повернул голову, чтобы посмотреть на меня прямо; в его взгляде читалась тяжесть множества жизней. — Как и всегда.
Он протянул руку, его пальцы скользнули вниз по моей руке, а затем по руке Генриха.
— Вы оба были созданы для большего, чем это все, чем это место. Вы были созданы для того, чтобы формировать мир по своим желаниям, а не для того, чтобы жить как цветок под стеклянным колпаком, идеальный и сохраненный в вечности. Вы были созданы, чтобы цвести с неумолимой яростью, чтобы вгрызаться и врываться в эту жизнь своими корнями. Вы оба прекрасны, необузданны и несовершенны. Вы заслуживаете всего.
Генрих сел рядом со мной и внимательно посмотрел на него.
— Ты мог бы пойти с нами.
Тишина затянулась настолько, что я подумала, он не ответит.
Затем он рассмеялся. Это был настоящий смех, вырвавшийся у него от удивления — теплый и совсем не похожий на гром. От этого он стал похож на кого-то, кто когда-то был молод.
— Нет, думаю, мы уже видели, чем это закончится, — ответил он. — Но я найду вас. Я всегда нахожу.
Он посмотрел на нас в последний раз, и в его глазах я увидела сад, змея и каждую версию этого момента, что когда-либо случалась, уходящую в прошлое до самой первой.
— Идите же, — выдохнул он. — Идите и будьте великолепны. Вы знаете, что должны сделать.
Мы все поднялись, и он вовлек меня в глубокий поцелуй. Он начал нежно: его губы встретились с моими, мягко лаская меня. Я открылась ему, и его язык захватил каждую частичку меня — заявление прав на нечто большее, чем просто мое тело и душа. Его пальцы обвили мой затылок, скользя между прядями волос и притягивая меня к себе еще крепче, зная, что это прощание. Я открыла глаза и увидела, что он сияет небесным светом, который не суждено было видеть ни одному смертному. Я снова крепко зажмурилась, и глубоко в животе вернулся тот самый страх. Я не была для этого создана.