Ли Юн не колебалась. Опустилась на колени рядом с подстилкой. Баянчур последовал её примеру. Встал на колени чуть сбоку от неё. Рядом, не вмешиваясь, но готовый прийти на помощь. Она открыла мешок, тщательно раскладывая на циновке пучки трав, узкие серебряные иглы, мотки нитей, узкий нож с костяной рукоятью, длинные щипцы.
Она работала в тишине, не торопясь, но с уверенностью. Лицо её было сосредоточено, как у воина перед последним броском копья.
Приподняла одеяло на груди кагана — ни пореза, ни кровоточащей раны. Но одно из рёбер явно было смещено, остро выпирая под кожей. Рядом тянулась тёмная припухлость, словно кровь плескалась внутри. В этом месте грудная клетка просела — как от удара копыта, дыхание было поверхностным и неровным. Кровь скапливалась внутри — тяжёлая, глухая, — не давая лёгкому расправиться.
— Плевра… — шепнула она по-китайски. Скорее себе, чем вслух.
Он мог задохнуться, если не выпустить лишнюю кровь. В Поднебесной от таких ран умирали редко — если вовремя снять давление и вправить рёбра, а вот в степи — спасения не было.
Но, к счастью для кагана, Ли Юн знала, что делать. Она взяла длинную иглу — железную, тонкую, изогнутую у основания. В Китае её называли чуйчжэнь — «прокалывающая». Поднесла ближе к телу, прислушалась к слабому трепету дыхания. Пальцами нащупала межрёберье, где пульсировало давление, и точно вонзила в нужную точку.
Кровь вырвалась наружу — густая, тёмно-багровая, с запахом ржавого железа. Она подставила тонкую трубочку из тростника, вложила в прокол, прижала губы к другому концу. Вдохнула резко. Горький вкус железа ударил в рот. Она сплюнула в тряпку — и снова вдохнула, вытягивая затёкшую кровь, сгустки, застой. Та пошла медленно, но равномерно. Лёгкое освобождалось, распрямляясь.
Каган застонал от боли. Но дышать стало легче.
Ли Юн осторожно извлекла иглу, промыла прокол настоем полыни, наложила промасленную повязку и закрепила её полоской ткани. Только тогда выдохнула сама.
Теперь — рёбра.
Она провела пальцами по груди кагана, нащупывая и оценивая. Одно из рёбер было не только сломано, но и сдвинуто — всё ещё угрожающе близко к лёгкому.
— Нельзя так оставлять… — сказала она, уже не шепча.
Она повернулась к мужу. Тот уже понял — и без слов пододвинулся ближе.
Ли Юн положила его ладонь на бок кагана. Баянчур прижал руки, зафиксировал корпус отца. Его ладони— сильные, натруженные — в этот миг стали её опорой.
Она обернула выступающее место чистой тканью, прижалась обеими руками, нащупала сместившуюся кость и аккуратно, но сильно надавила на место смещения.
Хруст. Тело кагана дёрнулось. Он не закричал — только стиснул зубы. Дыхание перехватило.
Она наложила повязку — сначала ткань, пропитанную смолой, медом и маслом, чтобы вытянуть жар и заживить. Потом — крепкие ленты, обмотав грудную клетку крест-накрест, чтобы кость не сместилась снова. Затем снова коснулась его шеи — пульс был всё ещё неровным, но уже чуть сильнее.
— Теперь дыши. Медленно, — прошептала, глядя ему в лицо.
На мгновение всё стихло, но дыхание кагана постепенно становилось всё громче.
Затем она перешла к бедру.
Штанина была порвана — стрела была вынута, видимо, шаманом. След шаманского ножа — неаккуратный, но ткань вокруг — сухая. Она осмотрела край раны, приложила ладонь — кожа была тёплой, но не горячей, гноя не было.
Ли Юн промыла ранку отваром с горцем и зверобоем, наложила свежую повязку с мазью на жире и порошке из жжёной кости — чтобы вытянуть остатки жара и затянуть кожу.
Села рядом. Руки были в крови, пахли полынью и железом, но не дрожали. Всё.
— Она закончила? — спросил шаман за её спиной. Голос его был хриплым, но сдержанным.
Хан не ответил. Ли Юн подошла к кувшину, помыла руки и снова склонилась к постели.
Каган вдруг задышал глубже, спокойнее и ровнее.
Шаман подошёл, осторожно присел и положил ладонь на грудь старого кагана. Замер, прислушиваясь к дыханию и биению сердца старого друга.
Потом — выдохнул, глубоко, как будто снова родился.
— Он будет жить.
Посмотрел на жену Баянчура так, будто впервые увидел её. Склонил голову — и ушёл, не проронив ни слова.
К вечеру новость разлетелась по ставке.
Сначала — как шёпот. Потом — как пламя, подхваченное ветром в сухой степи:
— Чудо. Каган дышит…
Слово вылетело — и больше его было не удержать. Оно разнеслось от одного уйгура к другому — как пожар, который нельзя остановить.
— Она спасла его, — говорил один. — Дважды. Первый — во время битвы. Теперь — от смерти.
— У неё в руках — дух, — шептал другой. — Она… Тенгри элчиси… дарующая жизнь.
А один старик потом клялся, что видел, как в шатёр кагана вошла сама Умай-тэнгри — великая мать, хранительница жизни. Вошла — и отогнала смерть рукой женщины с лицом луны.
Ко входу в шатёр хана теперь приносили новые подношения. Кто-то принёс пучок саган-дайля — белого чая, священного у степняков. Кто-то — старую монету в синем узелке, завязанном узлом долголетия. Кто-то — фигурку коня, вырезанную из корня древнего дерева.
Их клали не ради украшения. Не для того, чтобы выказать уважение хатун, и не для красоты. Это были дары духу. Той, что вошла в шатёр — и вернула дыхание кагану. Чтобы задобрить её. Чтобы не ушла. Потому что теперь её боялись — и молились на неё.
А ближе к южной границе каганата в тёплом, богато устланном шатре Токтак-бея — одного из старших советников кагана — сидели другие. Те, что не участвовали в бою. Те, кто в самый опасный день укрылся с семьями за спинами личной стражи.
— Она — чужая, — негромко сказал кто-то, не поднимая глаз.
— И если правду шепчут, то, может, и шпионка Поднебесной, — заметил другой. — Слишком уж легко вошла в ставку.
— И слишком быстро её полюбили, — пробурчал третий, глядя куда-то в сторону. — Такие женщины опаснее воинов. Они — хитрые.
Они — те другие — затаились. Как степные змеи перед сменой ветра. Ждали, пока каган снова заговорит. Или — умрёт.
Но он не умирал.
На третий день он открыл глаза и впервые попросил воды.
Утром третьего дня туман медленно стелился по земле, пряча копыта привязанных коней, глуша звуки и стирая границы между телом и небом. Ли Юн сидела у входа в шатёр кагана. Сутуло, устало. В руках — полоска сушёной коры, которую она медленно резала ножом на тонкие ленточки. Пальцы двигались по памяти. Взгляд — блуждал, не фокусируясь ни на чём.
Все эти дни, пока она возилась с каганом — промывала, меняла повязки, измеряла дыхание, поила настоями, следила за жаром — муж был рядом. Он кормил её, когда она забывала о еде. Когда засыпала, сидя возле ложа своего пациента, — он поднимал её на руки, уносил в их шатёр и оставался рядом, сторожа её сон. Она не знала, ел ли он сам. Спал ли.
Но знала одно: он был рядом. Как земля под ногами. Как дыхание в ночи.
Вот и сегодня он подошёл — как всегда, молча.
— Идём, — сказал Баянчур.
Она поднялась, поправила повязку на волосах и накинула на плечи зимнюю накидку. Они шли молча. Он — чуть впереди, она — следом. Лошади уже были осёдланы. Ли Юн на миг обрадовалась — подумала, это просто прогулка, чтобы хоть немного сменить обстановку.
Но они уехали довольно далеко. За ставку. За дозор. За стоянки. Туда, где пахло горькой пижмой, холодной землёй и первым инеем. Где не было чужих глаз. Только ветер и сухая, растрескавшаяся степь.
Он оставил охрану позади. Развёл костёр — сам. Молча. Собрал сухие ветки, выложил трут на землю, чиркнул кресалом, выбивая искру, поддул — и дождался, пока не вспыхнул огонь. Тогда он выпрямился. И посмотрел на неё — прямо, в упор.
— Ты спасла его, — сказал наконец. — Моего отца. Мою кровь. И теперь я в долгу перед тобой.
Он опустился на одно колено и положил ладонь на землю, как требовал древний обычай тём-эде — клятвы долга, произносимой перед духами предков.
— Клянусь: исполню любое твоё желание. Любое. Слово хана.