Ли Юн сделала шаг. И сказала:
— Я хочу быть твоей единственной женой.
Тишина. Слышно было только потрескивание костра. Он не ожидал, что она ответит. Не здесь. Не сейчас. И тем более — не так.
Он медленно поднял взгляд. В его лице — не ярость. Шок. Будто земля под его ногами треснула и разверзлась.
— Повтори, — выдохнул.
— Я хочу быть твоей единственной женой, — снова сказала она. На его языке. Без акцента. Так чётко, словно всю жизнь говорила на нём.
Он резко вскочил на ноги. В глазах — злость, подозрение.
— Кто тебя надоумил сказать это?
— Никто. Я… сама.
Он медлил. Потом тихо, хрипло:
— Значит, ты… свободно говоришь на уйгурском языке?
— Да.
— И ты… всё понимала с самого начала?
— Почти всё.
— И молчала?
— Да, — её голос дрогнул. — Потому что… боялась. Потому что не знала, кем стану для тебя и для твоего народа. Потому что слишком многое…
Он шагнул ближе.
— Ты меня обманывала! Нас всех… — процедил он сквозь зубы.
Она не отступила. Смотрела прямо, хотя голос дрожал.
— Я была одна. В чужом мире. Без союзников. Без защиты.
— Ты приехала сюда шпионить для своего отца-императора?
Она вздохнула — и голос стал твёрже:
— Да, я понимала ваш язык. Да, я слышала больше, чем вы хотели. Но я не шпионила! Никогда.
— Тогда почему молчала? — зло перебил он. — Зачем притворялась? А я, как глупый мальчишка, учил китайские слова…
— Я очень ценю…
Он цыкнул на неё:
— Молчи.
Плечи его будто окаменели.
Ли Юн покачала головой. В глазах — влага: то ли от пронизывающего ветра, то ли от непролитых слёз.
— Нет. Я… хочу объяснить. Я опасалась вначале. Хотела иметь хоть какую-то защиту… А потом стало поздно признаваться.
Он отвернулся. Тело напряглось, глаза прищурились, как от боли, которую не хотел показывать.
— Возвращаемся, — сказал сухо. — Отныне без моего разрешения — ни шага из шатра.
Он пошёл к лошадям не оборачиваясь. А она так и осталась позади — с дрожащими руками, чуть приподнятыми, словно хотела дотронуться до него. Но так и не осмелилась.
Глава 25
Кочевая ставка Уйгурского каганата. Осень 745 года.
Ночь была тёмной — небо будто залили чернилами. В шатре кагана царила тишина. У входа снаружи стояли стражники — проверенные, немногословные. Когда хан подошёл, один из них молча отодвинул полог.
Элетмиш Бильге-Каган не спал.
Он лежал с открытыми глазами. На лице — задумчивость, будто размышлял о смерти, что приходила, взглянула… и передумала. Теперь он смотрел в темноту — не зная, то ли благодарить, что остался жив, то ли ждать её снова. Как старый орёл: крылья больше не поднимают ветра, но взгляд — по-прежнему остр.
— Ты пьян, — сказал он спокойно, глядя на сына. — И зол. Неудачное сочетание.
— Я… запутался.
— Тогда садись. Только не думай, что я буду тебя жалеть.
Баянчур сел. По-военному — на пятки, руки на бёдрах. Но глаза выдавали: что-то внутри него будто треснуло.
— Она всё это время понимала наш язык. Каждый мой приказ, каждое слово. И молчала.
Старик фыркнул. Засмеялся, а затем закашлялся, но когда сын кинулся было подать воды, махнул рукой — мол, всё в порядке.
— Ну и что? Она умна и осторожна. А ещё — горда, смела и умеет держать себя в руках. А ты кого хотел? Похотливую и расчётливую Басар, которая тает при виде любого более-менее статного мужчины? Пустоголовую болтунью Гизем, не способную удержать язык за зубами? Или заносчивую принцессу с пустым взглядом и сердцем торгашки, что продаст твой народ первому, кто пообещает ей достаточно золота?
— Я хотел… знать правду.
— Правду? — усмехнулся каган. — Тогда я поведаю тебе её: ты полюбил свою жену. И это пугает тебя больше, чем заговоры и война.
Хан опустил глаза.
— Ты прав… Она — моя слабость…
— … и твоя сила, — тихо сказал каган. — Она та, что спасла меня. Не думаешь же ты, что она осталась на поле ради старика? Нет. Она делала это ради тебя. Спасала меня — того, кто тебя породил, твою семью. Что тебе ещё надо?
Он замолчал. Затем снова посмотрел на сына — но словно сквозь него, в прошлое.
— Когда-то я любил. Сильно. До боли. До безумия. Она родила мне сына — Эльтегина, «князя народа», моего наследника. Я всё думал: нельзя никому показывать, как она мне дорога, чтобы не подумали, будто хан стал мягким. Когда ханство начало крепнуть — знать потянулась ближе. Им нужны были места у костра, родство с властью. Я… не слишком сопротивлялся. Так появились жёны из знатных родов, наложницы… Всё как у всех. Она смирилась. Моя Алтун. Моё золото. Мой свет. Она знала — сердце моё билось только для неё. Но я поступал, как ханы до меня: женщин брал не ради них самих, а ради порядка. Ради традиции. Да и в походе — сам знаешь. Не привык отказывать себе. Почесать то, что чесалось. Только не учёл одного: у женщин глаз острее. Они видят то, что мужчины не замечают. Довольно быстро женщины в гареме поняли: с кем бы я ни провёл ночь — к утру я всё равно возвращался к любимой жене. А времена были неспокойные. Я надолго уезжал — и не заметил, как гадюки, что пригрел у себя на груди, осмелели. Однажды я вернулся… а тело её уже остыло. Не уберёг. Эльтегин меня так и не простил. А я всё откладывал разговор с ним. Всё ждал подходящего момента… Да и как просить прощения, если сам себя не можешь простить? Пока не стало слишком поздно…
Он на мгновение замолчал. Дыхание стало прерывистым, но голос — всё такой же твёрдый.
— Когда он погиб, и тебя привезли — я увидел в тебе не только силу рода. Я увидел гордость твоей матери и её народа. И тогда понял: я поступил с ней подло. Использовал, чтобы скрыть любовь к другой — к той, кого по-настоящему любил. А в итоге… не уберёг ни Алтун, ни нашего сына. Не уберёг и твою мать… и чуть не потерял тебя.
Он перевёл дыхание. Голос чуть охрип:
— После смерти Алтун, я тогда сорвался. Вырезал весь гарем. Всех — подчистую. Ты ведь знаешь: по закону, новый каган обязан взять в свой шатёр вдов прежнего. Так вот — я избавил моих наследников от этого. После моей смерти ты сам решишь, как жить. И никто не посмеет указывать тебе, с кем делить постель.
Он опустил взгляд, потом снова поднял — ясный, хоть и немного усталый.
— Я готов к смерти. К встрече с Алтун и Эльтегином. Но пока жив — буду рядом. Если потребуется, усмирю совет. Поддержу тебя, что бы ты ни выбрал. А когда меня не станет — всё ляжет на твои плечи. Тогда ты будешь один. И главное, сын… не повтори моих ошибок.
Баянчур глухо усмехнулся:
— Куда уж мне вторую жену. Мне бы с этой справиться.
Каган закашлялся. Глухо, с надрывом. Но глаза его — блестели.
— Придёт время… старейшины станут требовать. Знать будет давить, кланы — шептать. Каждый потянет в свою сторону. И тогда тебе придётся выбирать. Запомни: выбирай не только разумом, но и сердцем. Холодный ум может вести народ — но если сделанный выбор идёт вразрез с выбором сердца, всё, что ты построишь, рассыплется в прах.
Баянчур долго молчал, обдумывая услышанное. Наверное, это был их первый по-настоящему откровенный разговор. Лицо оставалось неподвижным, будто каменным — но в глазах на миг мелькнуло что-то уязвимое. Потом он поднялся. Поклонился отцу — низко, с уважением.
— Я запомню. Спасибо, отец.
И вышел в ночь. За ним в шатёр потянулся холод ночи. Перед входом в свой шатёр Баянчур остановился, зачерпнул холодной воды из бадьи — умылся, оглядывая ставку.
Небо уже серело, но луна всё ещё светилась — упрямая, холодная, как бледное око богини, что равнодушно смотрит на дела людей. Ставка дремала. Костры гасли, стража зевала, ветер шевелил верёвки и флажки на вершинах шатров. Жизнь вокруг была всё той же — а в нём самом будто внутри всё разом разделилось: на то, что действительно важно… и на всё остальное.
Он вошёл в шатёр. Внутри было тихо. Она лежала на их ложе — её силуэт угадывался у дальней стены, укрытый мехами до подбородка. Но по дыханию он понял: она не спит. Он не стал ничего говорить. Просто сел. Разулся, молча лег рядом, стараясь не коснуться — и всё равно ощутил её тепло, её запах. Думал, как заговорить с ней, как простить — не уронив своей гордости. Как заставить её пообещать больше ничего от него не скрывать.