Баянчур посмотрел туда, где рассвет рвал тьму степной ночи, и коротко кивнул:
— Ищите. Среди своих. Будет нужда — зови.
Он развернулся и шагнул обратно к шатру жены.
Первый свет весеннего солнца прокрался в шатёр, не спрашивая разрешения. Сквозь щели полога тянуло тонким холодом. Ашлик суетилась у очага, Таскиль отдавал тихие приказы дозорным — но всё это было далеко, будто другой мир.
Сейчас для Баянчура не существовало ничего, кроме жены, тело которой он держал в своих объятиях. Он сидел прямо на утоптанной земле в шатре, держа Ли Юн так крепко, будто мог влить в неё свою силу. Её лицо было бледным, губы такие же синие — и только редкие судороги и хриплое дыхание говорили ему: она всё ещё здесь. Он прислонился лбом к её виску, слушая эти рваные, упрямые хрипы. Каждая пауза — как нож под рёбра.
Баянчур укутал её в шкуру снежного волка — мех закрывал её целиком, открывая миру лишь лицо. Потом поднял её на руки и вынес на холм — туда, где степной ветер встречает рассвет. Воин из личной охраны молча бросил на землю новую шкуру, и Баянчур сел на неё, прижимая Ли Юн к груди.
С неба упала редкая снежинка — растаяла на его ресницах. За ней — другая. Или это была не снежинка, а влага, что прорвалась из глаз кагана и падала Ли Юн на висок, стекая по ее бледной щеке?
— Ты не умрёшь. Слышишь? Не смей. — шептал он, прижимая губы к её лбу, а затем поднял взгляд в небо и грозно произнёс, — пусть слышит Небо и слышит Тенгри. Я клянусь степью и всеми предками: если заберёшь её, я подниму коней и потоплю степь и Поднебесную в крови.
Когда первый луч солнца разрезал небо, Баянчур не шевельнулся. Всё также, сидя с женой на руках, он вырывал у богов угрозами и мольбами каждый её новый вдох.
Склонясь ниже, он шептал как заклинание:
— Дыши. Ради меня.
И когда утро одержало верх над темнотой ночи, Ли Юн всё ещё дышала — хрипло, натужно, но дышала.
Глава 30
Кочевая ставка Уйгурского каганата. Весна 746 года.
Стан тонул в сером предрассветном тумане. Снег под ногами чавкал и налипал на сапоги дозорных тяжёлыми комьями. Казалось, весна стояла за краем ставки, не смея ступить туда, где в шатре цеплялась за жизнь жена кагана.
Внутри шатра стояла глухая тишина. Лишь у очага еле слышно шипел котёл с отваром, да в углу Ашлик, уставшая, дремала сидя, поджав под себя ноги и закрыв глаза. Она пришла ещё до наступления рассвета, чтобы приготовить очередную порцию отвара, что связывает остатки яда и крепит сердце: корень полыни, немного золы берёзы, горсть сушёной смородины и капля мёда для силы. Они с Баянчуром по глотку вливали настой Ли Юн в рот, возвращая силу сердцу и тепло крови.
Баянчур не спал вторые сутки. Он сидел прямо на земле — на старом войлоке, подложив под себя сложенный плащ. Ли Юн лежала у него на коленях — укутанная в волчью шкуру и его меховую накидку поверх. Сегодня утром её дыхание впервые не рвалось хриплыми урывками. Оно было всё ещё очень слабым, но немного ровнее — короткие вдохи, тяжёлые выдохи.
Баянчур смотрел, как поднимается и опускается её грудь. Каждое движение было для него победой: дышит, значит, жива.
На вторую ночь он отходил от ложа Ли Юн всего дважды. Первый раз — когда Таскиль тихо подозвал его к пологу и шепнул, что у западного кургана нашли свежие следы — лошади беглеца. Второй — на рассвете, когда Кюль-Барыс пришёл с докладом. Они тихо говорили у порога:
— Сын купца, каган, — сказал Кюль-Барыс, — допросил его родню. Говорят: юноша прибыл недавно из Согда. Тело нашли за курганом — горло перерезано. При нём ничего не нашли.
— Что-то ещё? — голос Баянчура был глух.
— Родня клянётся: парень был тихий, добрый. На свадьбу сына старшего брата отца приехал, дары привёз: сушёные сливы, шерсть, орехи. Говорят: слова дурного от него не слышали, мухи не обидит. Но на рассвете, когда кагана хоронили, пастух у юрт скот выводил. Говорит, видел, как парень у коновязи с Басар шептался. Та мне сказала: мол, приставал он к ней, когда по нужде шла к загону. Отогнала словом — и всё. Клянётся предками, что больше не видела.
Баянчур слушал молча. В памяти всплыли слова отца — про гадюк в шатрах знати и про то, как жёны старых вождей травили молодых соперниц, как знать плела заговоры. Он слышал это много раз. Но теперь змея вползла в его дом, и пострадала его жена. Этого он не простит. Сожжёт гадюк вместе с гнездом — и пепел развеет по ветру.
Кюль-Барыс выдохнул и сказал уже тише:
— Больше никто ничего не слышал и не видел. Все молчат. Может, боятся её рода.
— Следи за ней, — Баянчур ответил низко. — За ней и за её отцом. Днём и ночью.
Кюль-Барыс помолчал, потом медленно выдавил:
— Я вот что думаю: парень приехал из Согда. А там…
Он осёкся.
— Гизем? — Баянчур уже думал об этом.
— Советник Кюль-Тегин с дочерью. — Кюль-Барыс говорил глухо, но каждое слово било, как лезвие. — Если позволишь, завтра пошлю людей проследить.
Баянчур кивнул.
Он хотел добавить ещё что-то, но послышался тихий звук — шаги по утоптанному снегу и шелест лёгкой ткани. Каган выглянул за полог — к шатру шла Басар, опустив голову. В руках — деревянная плошка с густым отваром и сушёными кореньями, лежащими поверх крышки.
Баянчур кивнул Кюль-Барысу, безмолвно прося присмотреть за женой, а сам вышел за порог.
— Каган, — промолвила Басар мягко, едва увидев его. Голос, как шёлк. — Я слышала… твоя хатун… Я принесла корень женьшеня. Из моих запасов. Я молилась, чтобы Небо дало ей силу.
Баянчур не двигался. Только смотрел — на её длинные ресницы, что часто моргали, будто она сдерживала слёзы, на склонённую голову. Внутри всё бурлило от желания схватить её за горло, но пальцы остались сцеплены за спиной.
— Благодарю, Басар, — ровно сказал он.
Она осмелела, подняла взгляд. Лёгкая улыбка дрогнула в уголке губ.
— Я всегда уважала твою жену, Каган. Она сильная и мудрая. Настоящая хатун. — Басар шагнула ближе и понизила голос. — Этот настой я сделала сама. Он помогает при отравлении… ну, я слышала, что люди шепчут, будто твою жену отравили…
Он взял плошку из её рук. Их пальцы соприкоснулись — она вздрогнула, но не отстранилась.
— Иди, Басар, — сказал он глухо. — Отдохни. Завтра поговорим.
Она поклонилась — плавно, легко, точно степная кошка, что мягко ступает рядом с костром. Развернулась и скользнула прочь, чуть покачивая бёдрами.
Баянчур смотрел ей вслед. Плошка чуть подрагивала в его руке. Внутри всё кипело, под рёбрами что-то рвалось наружу — но сдерживала одна мысль. Мысль о Ли Юн. О том, как она умела молчать и ждать, слушать и смотреть. Ему стоило поучиться у жены терпению и хитрости. Он вспомнил послание наставницы, что вырастила Ли Юн:
«Змею не топчут сразу. Пусть греется у костра. Когда отвернёт голову с жалом — раздавишь пяткой».
Он посмотрел на плошку в своей руке так, будто она кишела червями. Потом шагнул за шатёр — туда, где горел костёр для охраны. Присел на корточки и вылил густой отвар в пламя. Затем швырнул коренья и плошку следом в огонь.
Вернувшись в шатёр, он отпустил Кюль-Барыса по делам и, подойдя к Ли Юн, шепнул ей в полутьме:
— Клянусь, я раздавлю их всех.
Ночью третьего дня, после того как он влил отвар, пальцы жены чуть шевельнулись. Сначала так слабо, что он подумал — померещилось. Потом ещё раз. Он наклонился — так низко, что лоб почти коснулся её щеки.
— Ли Юн, — шепнул он. — Слышишь меня? Я здесь. Слышишь?
Её ресницы дрогнули. Сухие губы чуть разомкнулись. И голос — хриплый:
— … холодно…
Он тут же откинул край шкуры, выудил её руку и накрыл её ладонью свои губы. Дышал в неё тёплым дыханием:
— Я здесь, слышишь? Здесь. Не уходи.
Она слабо дёрнулась, будто хотела сказать ещё что-то, но тяжёлое дыхание снова сорвалось хрипом, и она закашлялась. Баянчур схватил плошку с отваром, что оставила Ашлик. Поднял жене голову, поднёс к губам — и на этот раз она сделала пару глотков, судорожно глотая горький настой. Он принёс ещё шкур, набросив их на жену, сбросил халат и прижался к ней кожа к коже, согревая теплом своего тела. Опустил лоб к её виску и замер, ловя каждый её вздох.