И только когда услышал её тихое, мирное посапывание, Баянчур впервые за эти долгие три дня позволил себе вздохнуть полной грудью.
Глава 31
Кочевая ставка Уйгурского каганата. Весна 746 года.
На шестах, воткнутых у шатров в центре ставки, медленно развевались чёрные знамёна траура по Элетмишу Бильге-Кагану. Но рядом с ними теперь был новый знак — серо-бурый флаг с волчьей головой, знак Баянчура.
Шатёр выстыл к утру, но под шкурами, в руках кагана, тело Ли Юн наливалось теплом. На висках выступила испарина — признак того, что яд начинает покидать тело вместе с потом.
Баянчур коснулся губ Ли Юн и еле слышно прошептал:
— Выздоравливай, жена моя. Слышишь?
Ли Юн вздохнула глубже. Веки дрогнули.
— … ты… — Она с трудом повернула голову. Голос был хриплым. — Ты… заболел?
Он усмехнулся — одними уголками губ.
— Ты заболела, — выдохнул он. — Но теперь всё будет хорошо. Спи. А я пока побуду с тобой.
Её губы дрогнули, будто хотели улыбнуться. Но сил не хватило. Она снова чуть закашлялась — тихо, но он тут же поднёс к её губам чашу с водой, поддерживая голову. Она с видимым облегчением выпила всё до дна — и откинулась на его руку, словно устала от этого, казалось бы, простого движения: неокрепшей Ли Юн даже оно далось с трудом.
— Глупый… — шепнула она еле слышно. — Ты… ты каган. Степь ждёт тебя. Совет…
— Совет подождёт. — Его голос стал твёрже. Он медленно и осторожно провёл пальцами по её щеке. — Никто и ничто не встанет между мной и тобой.
Она опустила ресницы. Губы тронула слабая улыбка.
— Старейшины скажут… неправильно… Каган сидит у ложа жены…
— Пусть шепчутся, — ответил он, поднимая её ладонь к губам и целуя каждый пальчик. — Степь знает мою силу.
Он видел, как подрагивают её ресницы. Видел, как блестят уголки глаз.
— Баянчур… — Она едва слышно позвала его по имени. — Я… не помню. Мне приснилось или было… твой отец…
Он склонился к ней ближе. Лбом коснулся её лба. Их дыхание смешалось.
— Он ушёл к предкам, — сказал он тихо.
Слёзы покатились по её щекам, и он выцеловывал их, шепча что-то утешающее.
Спустя полчаса, уже засыпая, она спросила:
— А чем я болела?
Баянчур, как всегда прямой и честный, не стал утаивать горькую правду, предпочитая её сладкой лжи.
— Был пир. Тебе стало плохо. Отравили. Ищем тех, кто это сделал. Но сейчас главное, что ты жива.
Она вытащила руку из-под шкуры и коснулась его щеки — слабое, едва ощутимое прикосновение. Но ему показалось: она коснулась самого сердца.
Он обнял её осторожно, бережно, крепко прижимая к себе, будто боялся раздавить:
— Спи. Слышишь? Спи. Я рядом.
Она уловила этот шёпот, уже проваливаясь в тёплую дремоту — без боли, впервые за долгие дни.
А Баянчур так и остался рядом — чувствуя её хрупкое дыхание у себя на груди, пока за пологом не зашуршала Ашлик, что пришла подменить его возле Ли Юн. И только тогда он поднялся — нехотя оставив жену, что возвращалась к жизни, на попечении той, кому доверял.
Днём Ли Юн была ещё слишком слаба, чтобы ступить за полог шатра. И эта слабость тяготила её куда сильнее, чем боль в горле, в груди или тяжесть под рёбрами. Лежать без дела она не любила с детства. И лишь то, что рядом оставалась Ашлик, с которой они так многое пережили бок о бок, примиряло Ли Юн с этим вынужденным бездельем.
На следующее утро Баянчур ушёл из шатра на рассвете — нужно было обойти дозоры и поговорить с Кюль-Барысом о том, куда весной перегнать кочевье — дальше к западным пастбищам, ближе к реке и новым выпасам. Возвращаясь к жене, перед входом в шатёр Баянчур остановился: Таскиля не было видно — и только тогда Баянчур понял, что и внутри слишком тихо.
В шатре он застал пустое ложе, застеленное шкурами, и остывший котёл у очага, где недавно ещё шипел настой полыни и барбариса. Он тихо выругался по-уйгурски, метнувшись наружу. Таскиля он увидел неподалёку — тот с довольной, но виноватой улыбкой, показал глазами на общий костёр у женского круга.
Ли Юн сидела там, завернувшись в меховую накидку. Перед ней стояла деревянная чашка с горячим отваром из сушёной облепихи, полыни и дикого мёда — старшие женщины щедро добавили туда и дроблёные ягоды барбариса, и сушёную рябину. Считалось, что всё это возвращает силу после долгой хвори и выгоняет остатки зимнего холода из крови. Вокруг неё, у жаркого пламени, сидели жёны воинов, старухи с натруженными руками и молодые девушки. Они говорили негромко — про овечьи стоянки у речных перекатов, про шерсть для весенних войлочных покрывал и про свежий скот, что собирались обменять у караванщиков из Согда.
А Ли Юн только кивала им, раз за разом отхлёбывая отвар. Щёки ещё не набрали прежнего румянца, но в глазах уже горело то самое тихое, упрямое пламя, из-за которого Баянчур чувствовал себя то степным львом, что готов разорвать любого за свою самку, то нетерпеливым юношей, которому всегда мало тепла его единственной женщины.
Он тихо подошёл сзади. Так, что она не сразу его заметила. Таскиль остался стоять в стороне — молчаливой тенью. Женщины, завидев кагана, только чуть расправили плечи, но продолжили разговор, будто ничего необычного не происходило. Баянчур склонился к жене и, не скрывая улыбки, тихо и лениво сказал:
— Хатун опять забыла о своей обязанности.
Ли Юн дёрнулась, чуть не расплескав чашу.
— Какой ещё обязанности? — Она глянула на него снизу вверх — храбро, но в её глазах мелькнула растерянность.
— Первым делом поприветствовать мужа поутру, — сказал он спокойно, перехватывая чашу и отдавая её одной из девушек. — А потом уж отварами лечиться и советы раздавать.
Он наклонился ещё ниже — так близко, что её дыхание сбилось — и едва слышно, так, чтобы слышала только она, добавил с хрипотцой в голосе:
— Не уйду, пока не выполнишь свой долг, Ли Юн.
Видя её мучительное смущение — и прежде чем она успела выдохнуть хоть слово в ответ — он склонился и поцеловал её: жадно, медленно, прижимая её ладонь к своей щеке. Ли Юн сперва замерла — но всё равно ответила, пусть и робко. Её щёки вспыхнули таким румянцем, что у девушек у очага вырвались тихие смешки. Старшие женщины только улыбались, довольно переглядываясь поверх котлов и деревянных чаш. А те, чьи мужья сидели чуть поодаль и ели утреннюю кашу, бросали короткие игривые взгляды — мол, глядите, как каган жену встречает.
Лишь Ли Юн по-настоящему смутилась. Когда он наконец отстранился, она прикусила губу и шепнула ему едва слышно на китайском:
— Ша-гуа…
Баянчур вдруг расхохотался так, что женщины начали хихикать, прикрывая улыбки широкими рукавами. Смеялся он не над женой: не над её заалевшими щеками и не над гневным взглядом, который она метнула в него сквозь выбившиеся пряди волос. Смеялся — потому что впервые за эти долгие дни его сердце билось легко. Она была здесь: живая, упрямая, хрупкая и чуть колючая, как всегда. Она ругала его своим тихим «Ша-гуа, дурашка» — и это было дороже любых хвалебных речей, что он слышал в своей жизни.
Таскиль, стоявший чуть позади, невольно отвёл взгляд, скрывая свою улыбку. Девушки принялись оживлённо болтать, старухи кивали, разливая отвар по чашам. А каган, наконец отпустив жену, поднялся и степенно направился к воеводам и советникам, что уже ждали его у костра.
Вечером Ли Юн попросила остаться ночевать в его старом шатре — том самом, где он выхаживал её во время болезни. Баянчур не возражал. Вернувшись туда к ночи, он застал Ли Юн уже лежащей на свежих шкурах. Ашлик, отослав Таскиля и женщин, помогла ей вымыть волосы у очага, сменила постель и оставила глиняный сосуд с тёплой водой. Ли Юн едва притрагивалась к еде весь день — лишь пару раз пила кисловатый ягодный отвар с мёдом, что придавал сил после болезни.
Баянчур разулся у порога и сбросил меховую накидку прямо на шкуры у входа. Тихо, не спеша расстегнул перевязи, снял пояс с ножом и лук и присел у медной чаши. Зачерпнул тёплую воду ладонями и провёл по шее, ключицам, по рёбрам — размеренно, смывая не только пыль дороги, но и всё напряжение этих дней.