Он опустил руки ей на живот — ладони горячие, шершавые.
— Решать тебе. Нам. Теперь мы не одни.
Она улыбнулась уголком губ.
— Сын.
Он усмехнулся, и впервые за этот день его голос стал чуть мягче.
— Или дочь.
Ли Юн кивнула.
— Твой отец начал этот Каганат. Давай закончим его дело. Там, где всё и началось.
Они приближались к ставке медленно. На привале он пересадил её вперёд, так, чтобы её спина упиралась ему в грудь. Когда показались первые шесты, Баянчур протянул ладонь и прикрыл ей глаза — тёплой, шершавой рукой, пахнущей дымом и пылью дороги. Но Ли Юн воспротивилась, сбросив его пальцы.
И тогда всё увидела. Голову Басар — красивую даже мёртвой, с распущенными длинными волосами, что развевались на ветру, и запекшимися губами. Лицо застывшее, мутные глаза открыты, будто и в смерти не успела поверить, что смерть — для неё. Рядом — голова её отца, а дальше ещё несколько.
Ли Юн только успела пригнуться — рвота подступила горячо, горько, вырвалась прямо под передние ноги жеребца. Баянчур перехватил её за плечи, придержал ладонью под рёбра, не давая упасть. Рычал тихо:
— Говорил же тебе… не смотри.
Подъехал воин, молча протянул бурдюк с водой. Ли Юн сполоснула рот, выплюнула горечь в траву. Потом подняла руку мужа и накрыла ею свои глаза, не желая больше видеть ужасную картину. Он хмыкнул — коротко, глухо — и обнял её крепко, прижав к себе.
Так и вернулись они в ставку после обеда — не той толпой, что он уводил за реку, а узким клином верных. Остальные тянулись следом — один за другим, семьями, родами. Они шли за своим Каганом и его хатун, как трава стелется за ветром: молча и неотвратимо.
У въезда в ставку их ждали новые шесты, но на них уже не висели головы. Теперь там развевались новые знамёна: серо-бурый стяг с волчьей головой и красная полоса — знак новой крови.
Ли Юн сидела впереди мужа в седле, ладонь покоилась на животе. Она молчала и смотрела прямо на тех, кто теперь был её народом.
Баянчур наклонился к её виску и сказал так тихо, что слышала только она:
— Теперь эта степь — твой дом. Наш дом.
Она прижалась спиной к его груди крепче и выдохнула едва слышно:
— Да будет так.
Эпилог 1
Кочевая ставка Уйгурского каганата. Осень 746 года.
Иногда Баянчур просыпался раньше костров и первого гомона пастухов. В такие рассветы он склонялся к жене, укрытой шкурой, и, зарывшись носом в изгиб между её шеей и плечом, вдыхал в себя её запах — единственный, который не спутать ни с чем: сладкий, чистый, тёплый. Стоило воздуху наполниться им, внизу живота тяжело поднималось то самое желание, что не отпускало его с той первой ночи, когда он впервые вкусил её.
Он медленно откидывал шкуру, открывая обнажённую спину, плавную линию бедра и округлые ягодицы. Она во сне тихо вздыхала и всегда чуть выгибалась, будто знала: рядом с ней сейчас не каган, а зверь, что жаждет лишь её одну.
Он склонялся ниже, ловил губами её кожу у плеча — втягивал и посасывал медленно, так, что на белой коже оставался едва розовеющий след. Её приглушённый, сонный стон был для него самой желанной музыкой. Его рука скользила ниже — пальцами он раздвигал её влажные складочки, нащупывал тёплый клитор и лениво, но настойчиво водил по нему кончиком пальца, пока под его движениями нежный узелок не набухал, утопая в выступившей влаге.
Иногда она мягко отодвигала ягодицы назад, и в этот миг в нём что-то рвалось — оставался только зверь.
И тогда он медленно входил в неё — глубоко, до конца, чтобы утонуть в жаре её тела и в этом дрожащем кольце, что обхватывало его и будто молило не уходить. Он зарывался лицом в её шею, ловил губами её стон и двигался медленно, но с той звериной жадностью, что всегда рвалась наружу, стоило ей сжаться вокруг него.
Каждый её короткий выдох, каждый стон, каждый тихий вскрик под его ладонью — всё это держало его здесь, возле неё, сильнее, чем любая клятва.
Днём он стоял у нового шатра. Вокруг него толклись купцы, старшие воеводы и согдийский счетовод, что распластал свитки на коленях и что-то рассказывал про караваны соли. Он кивал, хмурил лоб, бросал короткие приказы. Но где-то под рёбрами ещё пульсировал утренний жар — память о том, как она стонала под ним, как её ладонь сжимала шкуру, как он рычал ей в волосы, приглушая свой крик.
Он увидел её первой среди всех: она шла через пыль двора, закинув за плечо платок, что съехал с косы. На висках — прилипшие влажные пряди. Распаренная от жары и забот она всё ещё держала на бедре корзину с травами. Грудь под тонкой рубахой тяжело вздымалась от спешки, ткань липла к коже, подчёркивая её вес и новую полноту, что уже выдавала новую жизнь под сердцем.
Она что-то говорила одной из женщин, указывая рукой на новые кожаные бурдюки, но он не слышал ни слова. Все слова кончились — остались только шум в голове и пульсация крови под животом.
Согдийский счетовод что-то бормотал сбоку, но Баянчур даже не повернул к нему головы. Он сделал два шага. В следующую секунду подтащил жену к себе, выцепив корзину из её пальцев, и, не глядя, перекинул ту охраннику.
— Мой Каган! — Ли Юн дернулась, глаза округлились, дыхание сорвалось. — Ты что делаешь⁈ Мне ещё…
Он легко поднял её на руки. Её кулачок стукнул ему в грудь.
— Мне ещё работать! — возмущённо зашептала она. — Я людям нужна!
Он только хмыкнул. Гул голосов за спиной затих, но никто не посмел хохотнуть.
— Вот и поработаешь, — бросил он, шагая к их шатру мимо всех. — Каган будет доволен — каганат будет крепче.
— Ша-гуа! — шипела она, чувствуя, как у неё горят шея и щеки под взглядами улыбающихся женщин. — Отпусти меня! Мне помыться надо…
Он только захохотал глухо, с хрипотцой — звук, что знали только её уши.
— Зачем? Чтобы смыть твой запах? Ну уж нет, жена.
Он шагнул в полумрак шатра, где пахло горячим войлоком. Опустил её на меха, тяжёлой ладонью прижал её плечо к шкуре, а другой сорвал с неё платок.
— Ша-гуа! — выдохнула она ему прямо в лицо, когда он склонился к её горлу. — Я потная! Дай мне воды, дай мне умыться…
Он ухмыльнулся — один уголок губ чуть расползся в хищном выражении.
— А мне так вкуснее.
Он не дал ей выдохнуть — ткнулся носом под её распахнутый халат, прижался губами к впадинке под ключицей, втянул воздух так глубоко, что она вздрогнула.
— Твой запах, — сказал он глухо, скользя ниже. — … бьёт прямо в голову сильнее самого крепкого кумыса.
Она хотела оттолкнуть его — ладонь легла ему на плечо, тонкая, напряжённая, но он перехватил её запястье и опустил ниже, прямо туда, где под поясом пульсировал тяжёлый, тугой жар.
— Смотри, что ты со мной делаешь, — рыкнул он.
Он накрыл её ладонь своей, веля сжать крепче. Она дернулась, румянец подступил к щекам и к шее — так, что он не выдержал и зубами снова поймал её за кожу под ухом, прикусывая нежно, но властно.
— Ты ведь каган, — выдохнула она слабо, не отводя ладонь. — Тебе нельзя быть таким…
Она почувствовала его низкий грудной смех — так плотно он прижимался к ней.
— Ты даёшь мне силу, а я дам её степи. — сказал он ей прямо в ухо.
Она только закрыла глаза — её ладонь всё ещё скользила там, где пульсировала его жажда.
Когда он рывком развернул её, стянул с бедер штаны и, наклонившись к ней, вдохнул влажный жар между её ног, она лишь застонала коротко, приглушённо. Она знала — сопротивляться больше нет смысла.
Он любил смотреть на неё снизу вверх — из темноты между её бёдер, где кожа мягче всего и пахнет не степью, а домом. Когда его язык коснулся её, она выгнулась — тихо, со стоном, таким, что кровь ударила ему в уши и низ живота. Он держал её бёдра в ладонях — крепко, так, чтобы она не вздумала убежать, даже если бы захотела.
Её бедра дрожали, живот подрагивал под его губами. Пряди волос слиплись от жара, сбились на лбу — она кусала губы, пытаясь сдержать голос. Но он не дал — поднялся выше, тяжело прижал её к шкурам и вошёл так глубоко, что она вскрикнула, задохнувшись на вдохе.