Он любил её крик. Любил чувствовать, как она сперва пытается сдержать себя, но всё равно сдаётся, хватается за его спину, сжимает ногами его бока, моля погрузиться в неё ещё глубже, сильнее.
Он рычал ей в волосы. Зарывался лицом в её шею, снова вдыхал этот едва уловимый пряный запах кожи. Она горела под ним, горела и таяла — её ногти оставляли красные следы на его плечах. Он любил эти метки — будто напоминание, что весь он принадлежит только ей одной.
Когда он излился в неё, задержавшись до последнего толчка, поймал её лицо ладонью, заставил смотреть прямо в его глаза. Она дышала часто, горячо, губы тряслись от хриплого шёпота.
Он знал, что она сейчас снова скажет ему своё любимое «Ша-гуа» — «дурак мой, зверь мой». И он только хрипло усмехнулся.
Он склонился к её виску. Вдохнул её запах — едва тёплый, родной, как костёр в лютую ночь. Она чуть шевельнулась, не открывая глаз, коснулась пальцами его груди.
— Я люблю тебя, — выдохнула она со всё ещё с закрытыми глазами.
Он улыбнулся и мягко поцеловал её висок. Лёг рядом, уткнувшись носом в её волосы, ещё тёплые, чуть влажные от их жара. Провёл ладонью по её спине — медленно, от лопаток до мягкой ложбинки у поясницы. Там, где ещё полчаса назад его пальцы держали её так крепко, что она царапала его плечи и шептала то, что не решилась бы повторить сейчас.
Он смотрел, как она ложится на бок, устраивается поудобнее, прижимается к нему спиной, подтягивает колени к животу, обнимая свой новый, ещё крохотный мир под сердцем. И в эту тихую минуту он понимал — всё, что он делал — ради неё. Ради того, чтобы она не знала страха и чтобы была счастлива.
Когда-то, ещё до того, как его назвали каганом, он дал ей свою клятву долга — священную клятву тём-эде перед духами предков, обещая исполнить любое её желание. И она выбрала немыслимое: быть для него единственной женщиной в этой степи, где мужчины меняют шатры и жён так же легко, как кони — пастбища. Он поклялся, и с тех пор держал это слово так же крепко, как держал её в своих объятиях каждую ночь. Он ни разу не пожалел о той клятве. Потому что именно эта женщина делала его сильнее. И пока под этой шкурой дышит она, пока её руки ищут его во сне, он встанет с мечом против всей степи, если та попробует забрать у него то, что он однажды поклялся хранить.
Эпилог 2
После лета 746 года Уйгурский каганат начал меняться так быстро, что сам степной ветер не поспевал за переменами.
Там, где ещё вчера шатры кочевали от Селенги до горных предгорий Алтая, уже к середине VIII века выросли первые укреплённые стоянки и города.
Главный из них — Орду-Балык — «Царский город», центр каганата, перестал быть просто лагерем войлочных юрт. На его улицах появились каменные храмы, ирригационные каналы — арыки, склады с зерном и мастерские ткачей. В кузнях чеканили свои медные и серебряные монеты. На них отпечатывалась волчья голова — знак, символизирующий род, что поднял степь и связал её дорогами Великого Шёлкового пути.
Караваны шли отсюда на запад к Самарканду и дальше до Багдада — и обратно, к границам Танского Китая.
Поднебесная платила уйгурам шёлком, специями и золотыми нитями и позволяла торговать внутри империи без пошлин.
Когда в 755 году в Китае вспыхнуло великое восстание Ань Лушаня, именно уйгурские конные дружины пришли к императору Сюань-цзуну на помощь. Историки потом напишут: уйгуры спасли династию Тан от гибели — а взамен каганат получил такие торговые привилегии, каких не знали даже ханы древних сюнну: рынки, земли и право вести собственных купцов в сердце Поднебесной.
После победы степь не вернулась к кочевью полностью — рядом с улусами, кочевыми стойбищами племён, рождались новые города.
Возле Орду-Балыка вставали каменные хранилища для зерна и шёлка, склады с металлическими весами и сургучными печатями. И если раньше слово кагана было законом, теперь его решения записывали на свитках, скрепляли клеймом и зачитывали вслух на площади, чтобы ни один купец или старейшина не мог сказать: «Я не знал».
К осени 755 года шатёр Совета уже был не юртой, а каменным строением в центре Орду-Балыка. Теперь за столом заседали не только потомки прославленных родов, но и те, чьё влияние строилось не на родословной, а на деле: главы ремесленных союзов, старейшины торговых караванов, согдийские посредники, сведущие в учёте и пошлинах. Их слушали неохотно, но всё же слушали. Потому что знали, что эти люди могут помочь им выжить холодными зимами без потерь.
Здесь каждый имел право голоса — если за ним стояли люди, ремесло, земля или знания. Старейшины, привыкшие к власти по обычаю, хмурились, но молчали, когда купец из рода Аргутов выкладывал точные расчёты, а учитель из китайской общины предлагал систему меток для учёта зерна.
Совет ещё не назывался выборным — просто кого-то больше не звали, а другим уступали место. Так шаг за шагом Совет превращался из собрания ворчащих стариков с чашами кумыса в орган власти, где важны были не седина в бороде и заслуги предков, а ум и польза для каганата. И где порой говорили даже женщины, если им было что сказать.
Шли годы — и там, где ещё десять зим назад стояли колья для коновязи, теперь шумели улицы Орду-Балыка: согдийские писцы спорят с китайскими наставниками, по канавам и оросительным арыкам течёт вода, разливаясь в ровные квадраты первых полей, где осёдлые уйгуры срезают молодую пшеницу. Тут же шелестят мастерские ткачей — ткут ковры и шёлк, что потом караваны унесут к границам Персии.
Манихейские святилища поднимаются рядом с шаманскими курганами. Молельные дома, где переписывают свитки, теперь открыты и для юных воинов, и для дочерей каганата — степь учится словам, не тем, что рождаются у костра в народных преданиях, а тем, что бегут чернилами по белой шёлковой бумаге.
А в сердце этих перемен была она, та самая Ли Юн, когда-то младшая дочь из дворца Тан, а теперь — жена Баянчура Бильге-Кул Кагана. По утрам Ли Юн сидела на низком деревянном помосте под тенью навеса с дочерью на коленях и четырьмя сыновьями вокруг.
Старший, Ай-Тимур, носил кожаный браслет с волчьим клыком — он был тихим, упрямым и серьёзным. И должен был первым унаследовать землю отца.
Средний, Сагай, любил сидеть рядом с матерью, повторяя за ней иероглифы и читая летописи вслух.
Третий, Мукар, никогда не сидел на месте: его можно было найти то у ворот, где спорили согдийские купцы, то у верблюжьих загонов. Любопытный и юркий, он мог исчезнуть с рассветом и вернуться лишь к вечеру с пригоршней гостинцев, выученных слов на разных языках, новостей, слухов и запахов далёких дорог.
Младший из сыновей, Тегин, с детства держался ближе к жеребятам, чем к людям. От матери он унаследовал зоркий глаз стрелка, от отца — лёгкую посадку и сердце вольного всадника.
А младшая дочь, рождённая под шум степного дождя, спала у ног Баянчура, цепляясь за мех его сапога — под открытым небом, что стало ей колыбелью вместо крыши.
И если кто-то из путников удивлялся, откуда у каганата столько богатства и силы, степь только улыбалась в ответ. Потому что знала: всё это — храмы, зерно, улицы и золото — держалось на союзе одного сурового воина и женщины, что берегла не только детей и мужа, но и его народ.
Шли годы. Пятеро их детей выросли: кто с мечом, кто с книгой, кто со свитком в руке. Как и их отец, они давали клятвы. И в каждой из этих клятв жило то, что не выжечь и не разорвать: честь, сила и любовь.
Много веков спустя учёные будут крутить обломки манихейских дощечек, чертить стрелки на картах, приговаривая: «Вот тут они встали против киргизов… Вот тут они шли на помощь Тан… Вот здесь чеканили волчью монету… Вот тут возвели первый водоём посреди сухой степи…» Они будут писать трактаты о великом торговом узле, о шёлке, о согдийской дипломатии и о том, как кочевники вдруг построили каналы и каменные хранилища, которых никто не ожидал увидеть посреди старой степи.
…И все они будут искать ответ на один вопрос: Как и почему кочевники вдруг построили города посреди степи? Где Каган этому научился?..