Торгашев условился с уполномоченным Особого отдела армии, что за ним придет связной, когда Мецнер появится в землянке.
Мецнер вошел, приподняв край плащ-палатки, которая заменяла дверь. В руке он держал какую-то папку.
Торгашев сказал:
— Садитесь, Мецнер. Как дошли?
Мецнер ответил подавленным голосом:
— Трудная дорога.
Он сел на ящик возле столика, на котором довольно ярко горела керосиновая лампочка, и теперь стало заметно, что Мецнер сильно удручен и пришиблен.
— Вы знаете решение партийной комиссии? — спросил его Торгашев.
— Нет.
— Вы исключены из партии!
Мецнер побледнел и долго молчал. Потом он выдавил из себя:
— Мне это тяжело, товарищ комиссар.
Торгашев протянул к нему руку:
— Отдайте ваш партийный билет.
Голос у Торгашева суровый, непреклонный.
Мецнер вынул из кармана гимнастерки билет, вложил Торгашеву в руку, потом закрыл лицо руками и затрясся, заплакал.
— Ну, Мецнер... вы же понимаете... после того, что вы сделали...
— Я честно работал... Я никогда не имел никаких взысканий от партии... Я надеялся искупить...
— Да, но то, что вы сделали... за это вы будете отвечать по закону!
— Но ведь я был в таком тяжелом состоянии, я понял, я пришел... Ведь я честно работал... Никогда не имел взысканий... Я надеялся работой...
— Мецнер, вы же не ребенок!
— Товарищ комиссар, что же теперь будет, что я должен делать?
— Вы ответите за свой поступок перед правосудием.
Снаружи послышались бултыхающие по воде шаги. Подошел уполномоченный, которого известил связной.
— Вот Мецнер! — говорит Торгашев.
Уполномоченный отобрал у Мецнера папку и полевую сумку. Оставалось только увести его из землянки. Уполномоченный обнажил свой пистолет и, пропуская Мецнера вперед, скомандовал:
— Идемте!
Мецнер обернулся с порога и с тоскою в голосе, с надеждой спросил:
— Товарищ комиссар, так что же вы все-таки мне скажете?
Так же сурово, непреклонно, без каких-либо признаков волнения, бесстрастно, как голос рока, Торгашев сказал:
— Когда кругом пролито столько крови, кровь одного труса ничего не значит.
На фронте я еще не видел двух землянок, которые были бы похожи одна на другую — в каждой есть что-то свое, неповторимое. Избы, на мой взгляд, более однообразны, чем блиндажи и землянки. Землянка Политотдела едва не стала нашей могилой. Ничего более сырого, чем жилище Торга-шева, я еще не встречал: с потолочного наката непрерывно текло, глиняные стены оплывали и деформировались почти что на наших глазах. Ноги все время в воде. Даже печка долго не растапливалась — и не из-за сырых дров, а потому, что было мокро в самой печке. Связной долго бился над ней, пока в трубе не загудело.
Мучительно было спать в такой сырости. Счастье наше, что мы проснулись вовремя. Задержись мы еще немного, и вряд ли я смог бы когда-нибудь взять это перо в руки. Мы еще не успели выйти из землянки, как под тяжестью наката начали глыбами обваливаться ее стены, прямо на нары, где мы только что лежали. К полудню на том месте, где мы ночевали и где был арестован Мецнер, осталась только яма с рыжей водою, а на поверхности ее плавала грязная пена с пузырями и мелкие полешки дров.
Утром я отправился к полковнику Балабухе. Он со своим военкомом спасался от потопа: блиндаж заливало водой, хотя он был обкопан глубокой канавой. Два бойца, обливаясь потом, работали каской в четыре руки, старались вычерпать— бесполезно. Пришлось все бросить и ставить палатку.
Балабуха — в сплошной седине, но крепок и высок, с сильным загаром, усатый и голубоглазый, у рта и у глаз — много мелких морщинок. Старик чуть старомоден, в нем угадывается служака времен первой империалистической войны. Даже странно, что такие военные есть еще в нашей армии. Старомодно вежлив, весь как будто из старого мира, так хорошо, даже слишком хорошо мне знакомого.
Бойцы вытащили из безнадежного блиндажа печку и принялись ставить между сосен палатку. Мы с Балабухой разговорились не сразу. А вокруг нас — весенний лес, пестрый от ржавой хвои и зеленого мха, прошитого веточками прошлогодней брусники, пестрый от лоскутов снега, от струящейся повсюду воды, в которой играют солнечные зайчики. Поют птицы.
Балабуха знает от Ломоносова, кто я такой. Он начал наивный разговор, который якобы должен интересовать писателя.
— Так и запишите: все зовет к жизни, а над тобой витает смерть во всех видах: миномет, пулемет и сверху — фрицы!
Он сказал, что видел уже кустик зеленой травы и как раз возле кустика пела птица.
Мне стало не по себе, и я заговорил о том, что кой у кого из тех, кто воюет с первых дней войны, ощущается явная усталость.
Балабуха решительно перебил меня, даже еще не догадавшись, что я имею в виду:
— Никакой усталости. Есть только чувство ответственности, и она заставляет забывать все остальное. В самом деле, какой у меня выбор, если все бежит и остается только тридцать пять человек. Тут только одна мысль: «Оставайся с ними тридцать шестым!»
Я пытался объяснить, что имею в виду совсем другое, но он говорил свое:
— Да, такие есть! Бежит один гражданин с вытаращенными глазами и кричит: «Полковник, все пропало!» — «Что,— спрашиваю,— пропало?» Достал пистолет. «Ничего, говорю, не пропало». А он: «Застрелите меня, а то я не могу вытерпеть! »— «Ни хрена я тебя не застрелю, а пойдешь обратно!»— «Обратно? — почесал за ухом и сказал:—Ну что ж, можно и обратно!»
Я спросил у Балабухи:
— А вам самому, товарищ полковник, бывало когда-нибудь страшно?
Балабуха стал пристально меня рассматривать, как какую-нибудь божью коровку. Под взглядом этого седого человека я вдруг почувствовал себя мальчиком.
— Вы, кажется, не такой уж молодой человек,— сказал наконец Балабуха.— Вы, должно быть, слыхали о царском генерале на белом коне?
— Как же, как же,— генерал Скобелев, освободитель балканских славян от турецкого ига.
— Ну так вот, генерал Скобелев говорил: «Плюньте тому в глаза, кто будет вас уверять, что не знает страха». Разве можно, например, считать трусом Юлия Цезаря? А известно ли вам, что он, как ребенок, боялся грома? Известно ли вам, что знаменитый полководец маршал Люксембургский страдал поносом во время каждого сражения? Один из лучших военачальников Наполеона, маршал Мюрат, множество раз обращал в бегство неприятельские полки, а во время атак испытывал самый настоящий