Если бы вы,— продолжал Балабуха,— обучались в юнкерском училище, вы бы запомнили на всю жизнь: страх побеждается высшей силой души человека, чувством долга, любовью к «други своя». Враги страха: разум, чувство долга, сила воли, любовь.
Старик говорил смачно, вкусно. По-моему, он даже похорошел. Он был доволен, что я подбросил ему эту тему. Любопытно, а как он переживает то, что ему не удалось отобрать у немцев высотку 45—46? Я спросил его об этом.
— Так ведь это же пустой формализм! — сказал Балабу-ха.— Не доползли триста метров? Так ведь я же все равно держу под огнем все его дороги. Мы не рыбы, мы не можем плавать на глазах у немцев. Половина моих жертв не убитые, а тяжело раненные утопленники...
Я признался, что хотел бы взглянуть на высотку.
— Так ведь это же проще пареной репы! — сказал, даже как бы обрадовавшись, Балабуха.
Он сам повел меня на передок.
Балабуха менялся в лице, его глубоко огорчало, если он видел брошенную на дороге какую-нибудь вещь из воинского обихода. Ему было обидно, что так дешево ценят человеческий труд. Он не мог оставаться равнодушным, и пока мы шли к высотке, то поднимет гофрированную трубку от противогаза и повесит ее на ветку, то вытащит из грязи и поставит на пень совершенно целый котенок, лишь слегка помятый, подберет какую-то металлическую сеточку неизвестного мне назначения и тоже повесит; возмутился, найдя диск от ручного пулемета, набитый патронами, и прислонил его к комлю березы так, чтобы диск все проходящие могли видеть и подобрал бы тот, кому он нужен.
Мы дошли до последней черты. Здесь наблюдательный пункт полковой артиллерии. Молодая, редкая ольха. Сквозь голые ветки видны немецкие блиндажи. Это и есть высотка 45 — 46 — маленькая, еле-еле возвышается над местностью. До немецких блиндажей, пожалуй, метров восемьсот, не меньше. Маскировка у них очень грубая: в глину воткнуты сосенки, большинство уже засохло.
Светит яркое солнце, совершенно безветренно, а под ногами— вода, вода, вода... Снега почти совсем не осталось. Но любопытно: если попадется клочок снега на солнце, над ним на высоте — мне по пояс — стоит как бы собственное облачко — туман: солнце выпаривает из снега влагу, и она тут же — из-за безветрия — снова конденсируется над студеным снегом.
Балабуха отыскал сухое местечко у пня, от которого почему-то пахло копченой рыбой. Мы разулись, повесили на веточках сушить свои портянки и легли на землю.
На дереве в десяти метрах от нас сидел наблюдатель-артиллерист. Он постеснялся сделать нам замечание, но слез с дерева и молча разостлал наши портянки на земле. Артиллерист сказал мне (Балабуха уже задремал):
— На ветках они нас демаскируют, а на земле немец подумает: это снег.
Потом наблюдатель снова забрался в свое гнездо на ольхе. Чтобы не выдать себя, он двигался в таком замедленном темпе, что напоминал австралийского ленивца — самое медлительное существо из всех четвероногих.
Наблюдатель кричит в телефонную трубку:
— Вижу три подводы! Тащатся в Козлово. Надо бы дать огня!
Несколько снарядов прочерчивают в небе невидимые дуги своим шелестящим свистом.
До меня еще не успели дойти звуки разрывов, а наблюдатель уже хохочет на дереве и кричит:
— Точно!
А Балабуха спит как праведник,— до чего же, значит, устал человек. Заснул и я.
Внезапно я проснулся. Голые ноги приятно греет солнце. На мою полевую сумку опустилась лимонница, желтая, как канарейка. Через секунду она вспорхнула, едва не задев за мое ухо крылышком. Мне даже померещилось, что я слышу мучнистый запах ее пыльцы. И мои глаза, прежде такие утомленные и равнодушные, после минутного сна и визита лимонницы вдруг начинают все видеть, как в стереоскопе. На разогретое солнцем голенище моего сапога выбралась ящерица, как будто я уже труп. Она зажмурила глаза от блаженства. Дурочка, ведь ты же всю зиму и так спала!
Стороной, за кустами, проходят два бойца. Они громко бултыхают ногами по воде. Один из них жалуется на куриную слепоту:
— Чуть солнце зайдет, а я уже ничего не вижу. Наверно, от голода — не хватает витаминов.
Другой ему с иронией:
— Вы что, дворянского происхождения?
Но первого это не зацепило:
— Я бы сейчас не отказался от гречневой каши, пускай хоть без масла! Или, например, украинский борщ с чесноком, со сметаной!
Другой засмеялся:
— То без масла, а то подавай сметану?! А кобылий хвост с шоколадом не хочешь?
Поют птицы... По черному проводу, протянутому наискось к наблюдателю, со скоростью секундной стрелки ползет волосатая гусеница. Поют птицы... Из черных дырочек в трухлявом пне выползают муравьи. Они вытаскивают на солнце личинок — «муравьиные яйца», похожие на зерна каких-то злаков. Любители птиц кормят «муравьиными яйцами» соловьев.
Поют птицы...
Звонкие коленца горихвостки, самой распространенной здесь и в Подмосковье птахи величиной со щегла, теньканье и посвистывание синичек, тоненький, как царапина от иголки, звук крошечной мухоловки. Эти песенки бесхитростны, как ситчик. Но после многомесячного запрета зимы они как первая улыбка ребенка, как голос самой жизни. И потом — ведь здесь же передний край смерти!
Да, я знаю, что это уже много раз описано,— описано, что рядом со смертью о себе все время напоминает жизнь и что это избитый литературный прием.
Но у меня начинается озноб внезапного восторга в этом голом весеннем лесу, где почти некуда ногу поставить, чтобы не попасть в трясину или не наступить на труп.
Этот крошечный кусочек обогретой солнцем тверди, где удалось нам просушить портянки и как драгоценное лекарство принять минутный отдых, напомнил мне, как в довоенном Крыму, около первого цветка, прободавшего сухую, каменистую почву, я подумал: достаточно маленького клочка земли, чтобы с молитвенной проникновенностью ощутить животворящую силу бытия, торжественно и празднично — как слушание самой прекрасной музыки — ощутить возможность дышать и мыслить и через это с наивысшей остротой встретиться с самим собой, со своим сознанием, пусть микроскопической, но все-таки частицей бесконечной вселенной.
Так что же, действительно ли все это так уж пошло и избито?
А не хотите ли вы кобылий хвост с шоколадом?!
Когда мы с Балабухой возвращались обратно, поднялся небольшой ветер, и сразу же — то там, то здесь — затрещали стволы деревьев. В тишине они притворялись живыми, но во