Подошел их старшина и молча, не торопясь раскидал ногами костер и под такт «бубна» принялся затаптывать угли. Но это не нарушило пение казахов, и, пока я возвращался в избу Смолянова, песня все еще журчала, как ручеек, и я невольно подлаживал свой шаг под удар ложки по солдатскому котелку.
А в это время Смолянов исполнял в бешеном темпе лезгинку и кончил танец тем, что вытащил зубами перочинный нож, воткнутый в пол, как кинжал. Потом мы выпили и дружно пели хором. По-моему, получалось хорошо. Я вспомнил римскую пословицу: «Пей — или убирайся!» —и тоже пил, чтобы не быть трезвой обузой — бельмом для других. Водка была почему-то удивительно вкусной. У некоторых сотрапезников начинала кривиться физиономия при виде того, как ее разливают, а мне хоть бы хны! Опытные люди говорят — это оттого, что я редко пью.
Опять пели хором. Я тоже пел и старался принимать участие решительно во всем, быть всей душой со всеми, чтобы не ощущать своей отдельности, и порою мне казалось, что это вполне удается. Но потом я вдруг вспоминал о своей семье, о полуголодной Казани, и мне становилось мучительно стыдно. Чем я здесь занят? Что я здесь делаю? Нет, мне совсем не было весело...
7 мая. Козлова.
Сегодня мое ночное дежурство. Подкармливаю мелкими чурбачками печурку—она благодарит теплом. Вповалку— один к одному — на всем полу спят агитаторы, отдел кадров и восьмое отделение. Начальник этого отделения, туповатый, сонный огромный мужик, до войны был начальником женской тюрьмы в Торжке. Однажды я спросил его: «Товарищ батальонный комиссар, что вы считаете самым приятным в жизни человека, самым лучшим?» Он не задумываясь ответил: «Сон!»
Ночь проходит спокойно. Никто мне не мешает. Запишу о матери убитого партизана. Я увидел ее в деревне Рыто, ранним утром.
Как только я спустился с крыльца избы, сразу же бросилась в глаза ветка липы с прорезавшейся, наклюнувшейся из почек листвой. На ветке — черный скворец, как-то необыкновенно ладно, хорошо пригнанный к синеве неба. В белых крапинках по всей его перовой рубашке есть какое-то сходство со старушечьим ситчиком. Но песня его — молодая, чудесная, бессмертная песенка, и весь он обращен к солнцу, со всеми своими перышками, слегка взъерошенными на шейке, с чуть вздрагивающими от песенного напряжения кончиками крыльев.
В моем теле еще бродят тени ночного сна. Песня птицы постепенно пробивает во мне скорлупу многодневной усталости, она как бы просачивается в меня, и вот уже что-то поет в моей омоложенной крови.
На дорогу выходит женщина с заступом в руке. Тяжелый дубовый заступ, окованный железом. Она оглядывается и что-то бормочет, разговаривает сама с собою:
— Тесу-то не дали... Родная моя, да неужто бы я не похоронила бы? Теперь все нашлись — бранятся, что положили в воду, а тогда некому было хоронить...
Увидев, что я пристально в нее всматриваюсь, женщина подошла ко мне, опустила заступ и заговорила, ни на секунду не умолкая, словно боясь, что я не дослушаю до конца.
— Сын мой в братской могиле похоронен. Хочу забрать его на кладбище, в отдельную могилку. Посулили тесу, потом отступились, никто не помог. Мы его мерзлого из Жирков притащили. Тетка плачет голосом, а я тащу, сопревши. Притащили на огород, четыре дня лежал. У нас нет своей баньки, никто не сказал: «Идите, мы твово Лешку оттаим». А теперь бранятся: в воду положила. А кто знал, что место там мокрое? Не то что мой — там для всех братскую могилу вырыли. Ну и моего — туда же! Мужиков-то не было, помочь некому — я и похоронила без гроба. Тесу посулили, потом отступились. Думала, дождусь тепла — откопаю, положу в гроб, перенесу на кладбище. А вчерашний день пришла с заступом, а могила ихняя села, в яме вода и кровавая пена. Думаю, как же его брать, родного? Ведь он весь, поди, распался — возьмешь, потом откажешься... А он у меня был хороший, верьте моему слову — хороший. Вы бы посмотрели, как он горевал, когда уходил в партизаны, жену оставлял беременную...
Я сказал ей:
— Зачем же его уносить из братской могилы? Все они вместе воевали, пускай и лежат вместе, ведь теперь они как братья, поэтому и называется «братская могила». А вы не слушайте, что говорят другие, мало ли что болтают. А здесь лежат братья по оружию: вместе шли в бой, вместе и в могиле лежат.
Мать партизана обрадовалась:
— Вот и я так говорю: пускай лежат вместе. Тут и от дома недалеко,— придем с его дочкой на могилку вместе и поплачем, а я помру, и меня пущай здесь рядом где похоронят.
И, совсем посветлев, она добавила:
— Пойду Симку кричать, да вместе мы и приобделаем эту могилку. Кабы знала я, куда ихним родным писать, я всем бы записочки послала, что я буду здеся могилку высокую сторожить. Небось ихние матки не знают, что они погибли. Пойду Симку крикну.
Женщина вскинула заступ на плечо и пошла по деревне. Я двинулся за ней, посмотреть, где братская могила.
Посреди деревни в одной из ладных, высоких изб открылось окно, высунулась, поправляя на голове платок, старуха и крикнула сварливым голосом:
— Как поросят в яму свалили, в болото!
Мать партизана остановилась против окна, опустила на землю заступ, и я опять услышал:
— Тесу посулили, а не дали. Никто не сказал: мы твово Лешку оттаим...
На околице я увидел в земле большой квадрат, прорезанный в дерне; могила была, как водоем, наполнена красноватой глинистой водою.
Подошла мать партизана и с ней пожилая женщина, тоже с лопатой.
— Хорошее, видное место,— сказал я.— Вы земли сверху добавите — вода и уйдет, сольется в сторону. А ведь вода чистая, снеговая, разве это позор? Кому она может повредить?
— Да хоть бы и сухо было — разве теперь он встанет? — сказала мать партизана.
Подойдя к самой воде, она вдруг заплакала и заговорила, показывая рукой в угол:
— Вот здесь лежит мой Леша, а здесь Танька Лукьяновых. Девчонку бомбой убило. Мужиков не было, здесь и она лежит.
Ее спутница тоже заплакала и сквозь слезы сказала, кивнув на мать партизана:
— Вот она мне — никто, а я пришла, потому — может, и мое дитятко где-то лежит...
У матери партизана глаза