— Не могу, — покачал головой Ребе, — нет времени. Но пойми: для дружбы нужны двое. И отказаться пожать протянутую руку только потому, что когда-нибудь потом она исчезнет, так же глупо, как отказаться от ужина только потому, что когда-нибудь потом тарелка будет пуста. Ничто не вечно на свете. Даже ты.
— Что же мне делать?
Ребе открыл было рот, чтобы ответить, но за спиной у него снова прорезал ночь голос Йегуды-Лейба:
— Ребе!
Вот оно что! Мерцающий свет во тьме. В нем нуждаются.
Но Темный Вестник тоже в нем нуждается.
И когда Ребе повернулся, чтобы уйти, Смерть протянула к нему свои костлявые пальцы.
Ни один человек, даже самый праведный, не может остаться в живых, если к нему прикоснулась рука Смерти.
Стоило костлявым ладоням перестать отбивать ритм, стоило им потянуться к Ребе, как танец прекратился сам собой.
Словно очнувшись от ночного кошмара, пятеро одурманенных хасидов хлопали глазами в снежной тьме.
И представшая перед ними картина была ужасна.
Среди них стояла Смерть, древняя, в лохмотьях, и в отчаянии протягивала тонкие крючковатые пальцы к их святому Ребе. А Ребе отвернулся и с озабоченным видом смотрел в другую сторону, готовый броситься на помощь.
Растерянные хасиды хором вскрикнули в ужасе, пытаясь предостеречь Ребе.
Слишком поздно.
Длинные пальцы Смерти уже ухватили край молитвенного покрывала Ребе, и тот упал.
До этой минуты ветер, в знак уважения к праведному Ребе, всегда обтекал его с обеих сторон, но теперь, словно в великой скорби, с ужасной силой задул по всему Жабинску и, когда пятеро хасидов бросились подхватить своего Ребе, вихрем пронесся мимо них.
Смерч промчался, и на дороге воцарилась тишина. Облака унеслись прочь, прихватив с собой падающий снег. Лишь звезды холодно сверкали в вышине.
Хасиды, сгрудившиеся над телом Ребе, были поглощены своей бедой: они проверяли, дышит ли он, теплится ли в нем жизнь, бьется ли сердце, они звали на помощь — «Эй, кто-нибудь!».
А в тени ближайшего дома притаился забытый всеми и охваченный горем Темный Вестник.
Что он наделал! Он вовсе не хотел причинить вред Ребе — совсем наоборот…
— Он дышит! — воскликнул один из хасидов. — Он еще дышит! Помогите же, помогите!
Как нелепо вышло. Не надо было ему приходить в Жабинск, не надо было танцевать с ликующими хасидами. Голова у него шла кругом — от выпитого, от стыда, от горя и гнева.
Перед ним на снегу лежал праведный Ребе, холодный, окаменевший; голова покоилась на коленях одного из хасидов.
Почему же Ребе от него отвернулся? Ну почему?
И тогда Темный Вестник поднял голову и в дальнем конце улицы, под острыми звездными лучами, увидел причину.
Йегуду-Лейба.
— Ты, — сказал Темный Вестник. Сказал шепотом, но Йегуда-Лейб услышал его так же отчетливо, как если бы это был крик. Обвинение, приговор. — Ты.
Сердце у мальчика упало, он отвернулся и съежился, попытался стать незаметным.
Бесполезно — он знал это.
— Я тебя вижу, Йегуда-Лейб, — сказал голос у него за спиной. — От меня не убежать. Я тебя вижу.
Йегуда-Лейб рванулся за угол, поскользнулся, замер. Перед ним был узкий и короткий закоулок, в конце его — глухая кирпичная стена, обклеенная порванными афишками и объявлениями, а справа и слева — уходящие в небо дома в два или три этажа.
Он обернулся.
Темный Вестник приближался. Никуда не деться.
— Ты, — сказал Вестник.
— Не подходи, — сказал Йегуда-Лейб.
— Зачем ты звал Ребе?
— А тебе какое дело?
— Его час еще не настал, — сказал Вестник. — Что ты наделал?
— Что я наделал? — Йегуда-Лейб задохнулся от возмущения. — Что ты наделал?
— Ты ничего не знаешь, — фыркнул Вестник.
— Я знаю, что, если бы тебя там не было, я бы сейчас разговаривал с Ребе, а не с тобой.
— Но если бы ты не…
— И что тогда? — Йегуда-Лейб шагнул вперед. — Чего бы тогда не случилось? Договаривай.
— Ты никто и звать никак, — сказал Темный Вестник. — Жалкая мошка. Я буду разговаривать с королями, когда твои кости давно истлеют.
— Ну и что? Когда мои кости истлеют, тебя все еще будет мучить совесть за то, что ты сделал.
С грозным рыком Темный Вестник поднял руку, чтобы прихлопнуть мальчика, как муху, и Йегуда-Лейб, попятившись, непроизвольно схватился за бутылочку в кармане.
Темный Вестник остановился с занесенной рукой.
— Что у тебя в кармане?
— Ничего, — пробормотал Йегуда-Лейб.
— Не лги мне. — Глаза Темного Вестника сверкали, как звезды в ледяной ночи.
— Ничего такого, — помотал головой мальчик.
— Хочешь знать, что случилось с Ребе, Йегуда-Лейб? — с кривой усмешкой спросил Темный Вестник. — Мой мизинец, вот этот, коснулся краешка его молитвенного покрывала. Этого хватило даже для такого праведного и могущественного человека.
— Все равно не отдам, — упрямо сказал Йегуда-Лейб.
— Ты играешь с силами, которых не можешь постичь, — покачал головой Вестник. — Отдай это мне. Сейчас же.
Йегуда-Лейб спиной уперся в холодную кирпичную стену. Некуда деться, некуда бежать.
— Сначала тебе придется меня убить.
— Насмешил! Запросто.
— Я серьезно говорю.
— Очень может быть, — покачал головой Вестник. — Только ты не понимаешь, о чем говоришь.
И тут Йегуда-Лейб, сам того не желая, заорал:
— Я все понимаю! Я видел, как он умирал!
Слезы застилали ему глаза.
Темный Вестник окончательно потерял терпение:
— И все равно продолжаешь лезть! Да понимаешь ли ты, что, если бы не удрал из Тупика, твой отец был бы жив? Понимаешь, что он умер из-за тебя?
— Врешь! — Йегуда-Лейб рванулся вперед, слепо молотя кулаками и рыдая.
Если бы хоть краешка его одежды коснулся палец Темного Вестника, история на этом бы и закончилась. Но Йегуде-Лейбу повезло — Вестник вовремя втянул руки в рукава.
Впрочем, везение это было сомнительным.
С ледяной решимостью Темный Вестник схватил Йегуду-Лейба и со всего размаху швырнул на кирпичную стену. Рот его оказался у самого уха мальчика, от тела веяло холодом, и пахло оно гнилью и водкой, а еще миллионом лет скитаний по дорогам.
— Я никогда не лгу, Йегуда-Лейб, — прошептал он. — Никогда! И я тебе это докажу. Вот что случится с тобой в конце пути. Ты будешь один. Тебе будет страшно. Никто и ничто не придет тебе на помощь. И когда настанет твой час, ты взглянешь мне в лицо и скажешь, что я был прав.
Одной рукой Темный Вестник прижал мальчика спиной к стене, так что его ноги болтались в воздухе, а другой — потянулся к светящемуся карману, вытащил бутылочку, и огонек слабо замерцал в его длинных пальцах.
Он с отвращением позволил Йегуде-Лейбу свалиться на землю и засунул маленькую бутылочку подальше, в черную глубину своего плаща.
— Послушай моего совета. Ступай домой. Делай, что тебе говорят.
И, оставив скрючившегося в рыданиях Йегуду-Лейба на булыжной мостовой, Ангел Смерти повернулся и пошел прочь.
— Ничто не вечно на свете, — раздался из темноты голос Смерти. — Даже ты.
Новые печали
В ту ночь Йегуда-Лейб заснул скрючившись там, где свалился, — у входа в проулок. Блюма крепко спала по соседству с внучкой Ребе на возвышении в центре жабинской Большой синагоги. И даже Темный Вестник, который привык бодрствовать тысячелетиями, дотащился до кладбища и там провалился в сон, устроившись в пустой могиле и разогнав перед тем притаившихся в ней бесенят и гоблинов.
Но на другом конце леса, в притихшем Тупике, Исер Фрумкин лежал в своей постели под теплым одеялом и не мог сомкнуть глаз.
Пятнышко лунного света. Йегуда-Лейб, такой маленький и беззащитный. Лужа крови. Мертвый человек.
Только бы забыть, только бы выкинуть из головы!
Но сколько он ни ворочался, сколько ни пытался покрепче зажмурить глаза, все равно видел одно и то же: Авимелех валится на спину, ноги в сапогах распластались по истоптанному подтаявшему снегу, кровь вытекает. А в глазах — осознание. Понимание.