У Исера в локте еще отдавался гудящий звон сковородки. Чтобы отогнать ужасное видение, заглушить дрожь в руке, он щипал себя.
Он не хотел причинить зла этому человеку. Он просто хотел помочь.
Хоть бы перестать об этом думать, вспомнить о чем-то приятном, чтобы спокойно заснуть и немного отдохнуть!
Запахи приготовлений к шабату — теплого хлеба, жарящегося мяса… Пламя свечей… Сияние…
Исер заставил себя дышать ровнее, медленнее. Постепенно мышцы расслабились.
Вскоре он задремал.
Но за окном прихожей стояло дерево, и на ветру’ его голые ветви постукивали сучками-пальцами по оконному стеклу. А из спальни казалось, что это звякают шпоры.
Исер распахнул настежь дверь и уставился в пустоту.
Никого. Лишь тень дерева на стене колышется, покачивается в лунном свете.
Никого там нет.
Только дальше, где лестница спускается в отцовскую лавку, — темнота, густая, как пыль в углу. И ничего не разглядеть.
Он вернулся в комнату, дрожащими пальцами нащупал спички, чиркнул по коробку, чтобы посмотреть, что таится за темнотой.
Ну конечно же, ничего и никого. Ни в комнате, ни на лестнице, ни даже в отцовской мясной лавке внизу.
И все же он не верил своим глазам.
Воздух неподвижен, но свеча мигает, и плахи танцует на блестящих чистых лезвиях отцовских ножей.
Вообще-то Исер ясно ощутил это еще до того, как поднялся обратно: он не найдет покоя, покуда не сделает что-нибудь. Важное.
Но что? Что он может сделать?
На глазах выступили колючие слезы.
— Прости, — прошептал он неведомо кому. — Прости меня.
Нет, этого недостаточно.
Пламя свечи затрепетало, потревоженное его внезапным движением. На узкой лестнице тени обступили Исера со всех сторон, и Авимелех был тут, виден удивительно ясно, на вздыбленном вороном коне, черный тулуп во весь лестничный пролет, темные глаза сверкают над кустистой бородой.
Исер закричал, попятился, упал, уронил свечу, и она погасла, оставив тонкое перышко дымка.
Тени. Везде тени.
Нет, так не пойдет. Нужно что-то сделать.
Исер вскочил на ноги, выбежал из дома и снова запряг бедного измученного ослика.
Почти два часа добирался он до страшного места и продрог уже до костей.
Это оно, то самое место.
Но где же тело?
Непонятно было, что произошло. Свежевыпавший снег все запутал, все прикрыл. Лужи крови едва розовеют. Следы ног, копыт, колес расплылись, наполнились снегом. Вот тут свалился Авимелех, вот сюда оттащили тело, перевернули, подняли. А что потом с ним сделали?
И снова глаза Исера наполнились слезами. Его долгое путешествие по ночному лесу питалось надеждой достойно похоронить убитого — хоть он толком не знал, как это сделает. А теперь оказалось, что это просто-напросто невозможно.
Тяжело вздохнув, Исер выпрыгнул из двуколки, чтобы повернуть ослика обратно в сторону Тупика. А что еще оставалось?
Он уже готов был забраться в повозку и пуститься в безрадостный путь домой, но напоследок взглянул через плечо на роковое место — и заметил какой-то бугорок на розоватом снегу. Подошел, нагнулся и вытащил тяжелую от застывшей крови тряпку. Красный шерстяной шарф Йегуды-Лейба.
Вот так и получилось, что с первыми рассветными лучами Исер Фрумкин, продрогший до костей, стоял на кладбище в Тупике над неглубокой ямкой, которую ему с трудом удалось вырыть.
Он бережно сложил шарф и положил в ямку.
— Прости, — сдавленно прошептал Исер Фрумкин и, не зная, куда деть руки, засунул их в карманы.
Что это? Пальцы нащупали что-то холодное, маленький кружочек металла.
Ну да, конечно. Монета, которую дал ему Йегуда-Лейб. Странная монета, он таких не видал: на одной стороне — открытый глаз, на другой — закрытый.
Нельзя ее себе оставлять, неправильно.
Исер осторожно нагнулся и положил тусклую стертую монету на красный шарф, закрытым глазом вверх. Все верно, так и надо.
Смотреть на это — пропитанный кровью шарф, навеки закрытый глаз — было тяжело, и Исер лихорадочно закидал могилку землей.
Все. Готово.
Больше ничего сделать нельзя.
Не оглядываясь, Исер Фрумкин спустился с холма и отправился домой — спать.
Всходило солнце.
Скрип тяжелой двери. Журчание голосов.
Утреннее солнце.
Закрытые веки Блюмы наполнились теплым янтарным светом, но когда она наконец заставила себя открыть глаза, то немедленно об этом пожалела.
Большая синагога в Жабинске ничем не походила на уютный молельный дом в центре Тупика. Крашеные деревянные стены их маленькой синагоги словно впитали в себя тепло дыхания всех молящихся, а здешние стены холодно блестели отполированным камнем и резным металлом.
Блюма вздрогнула и привстала.
Она одна. Скамейка, на которой заснула Рохл, пуста.
Одна, но не совсем.
Острая ложка больно давила в бок.
Поморщившись, Блюма вытащила ложку из кармана юбки. Сжала черенок, провела пальцем по гладкой выпуклости, по острым краям. Почти залюбовалась.
Блюма глубоко зевнула. Как же она устала! Эту усталость не мог смыть никакой ночной сон. До чего же хочется оказаться дома — там, где пахнет свежевыпеченным хлебом, где можно заснуть на своей кровати, где тело давно промяло уютную ложбинку.
Но теперь ей не укрыться в кровати. И под кроватью тоже. Смерть легко ее там отыщет.
Блюма понимала: как бы далеко она ни убежала. Смерть всегда будет идти по пятам.
Смерть всегда возвращается.
Блюма тяжело задышала, пальцы у нее дрожали.
Она не желала снова увидеть темную незнакомку. Ни за что!
Ей удалось убежать, избавившись от своего лица, но что толку? Темная Вестница снова появилась, окликая ее по имени:
— Блюююююмааа…
Лилит упоминала кого-то в Дальнем Краю, кто мог бы помочь. Кто же это был?
Блюма вдруг осознала, что солнце давно взошло, а синагога все еще пуста, и никто не пришел на утреннюю молитву. Между тем сегодня, как никогда, синагога должна быть битком набита.
Где же все?
Тихонько, словно боясь потревожить глухую тишину молитвенного дома, Блюма выскользнула за дверь.
Повсюду были люди. А ведь обычно в такой ранний час на улице людей негусто — только молящиеся идут в синагогу.
Поначалу Блюма решила, что толпа собралась из-за свадьбы, но вскоре стало ясно — дело в чем-то другом.
Что-то случилось ночью. Что-то нехорошее.
Со всех уголков, неуклонно, как вода под горку, бежали жители городка. В одно и то же место. Блюму сразу же подхватило потоком. К тому времени, как поток выплеснулся на широкую улицу, куда все стремились, она уже не раз услышала эти слова — «Ребе», «упал», «очень серьезно», и по тону нетрудно было догадаться, что произошло.
Но она все равно не была готова к зрелищу, которое перед ней открылось.
Толпа запрудила улицу, люди стояли плечом к плечу, заполонив все пространство. Они входили в дом Ребе, тесно набивались в гостиную на первом этаже, поднимались по лестнице к порогу спальни, где лежал их Ребе. И повсюду толпились хасиды. Они раскачивались в молитве, лихорадочно листали Книгу Псалмов, вымаливая полное и скорейшее выздоровление; их бороды были мокры от слез.
Блюма проталкивалась и протискивалась сквозь толпу и скоро оказалась неподалеку от входа. Тут-то она его и заметила. Все-все смотрели на дом Ребе, и только он повернулся в другую сторону и, скрестив руки на груди, пристально глядел на дом неподалеку, на темные окна над броской вывеской лавки, битком набитой разнообразным товаром. Это был Йегуда-Лейб — бледный, с заострившимся лицом, такой же, как в их последнюю встречу.
Он тоже заметил ее — еще до того, как она подошла. С минуту они стояли, глядя друг на друга, а в ушах звучала разноголосица псалмов, которые нараспев читали хасиды.
— Йегуда-Лейб, — в конце концов выдавила из себя Блюма.
— Блюма, — отозвался Йегуда-Лейб. — Это ты… Что случилось с твоим лицом?
Они выбрались из толпы и, чтобы никто их не услышал, зашли за угол.