Он не повернул головы, когда Вера вошла. Смотрел в окно.
— Кай’ри, — тихо сказала Вера.
Он повернулся. Очень медленно. Посмотрел на неё в упор. И только потом сказал — голос у него был не как у ребёнка, не как у взрослого, а где-то посередине: чистый, спокойный, без интонаций:
— Ты пахнешь как утро после дождя на тёплых камнях.
Вера моргнула. Это было не приветствие. И не комплимент. Это был диагноз — мальчик описал её, как описывают пациента.
— Спасибо, — сказала она. — Здравствуй.
— Здравствуй. Иссара сказала, что ты придёшь. Я тебя ждал.
— Долго?
— Десять лет.
Сказал он это с той же ровной интонацией, без улыбки, без иронии. Вера не нашла, что ответить. Подошла, села на низкую табуретку напротив сундука, на полу. Так они оказались лицом к лицу примерно на одной высоте.
— Кай’ри, — сказала она. — Я ветеринар. Это значит — лекарь для животных. Иссара сказала, что у тебя ко мне есть вопрос как к лекарю. Расскажи.
Мальчик долго на неё смотрел.
— Ты лечишь императора, — сказал он наконец.
— Лечу.
— У него грибок.
— Откуда ты знаешь?
— Иссара сказала. И я чувствую запах через тебя. У тебя на руках пахнет той же гнилью, что на нём.
Вера невольно посмотрела на свои руки. Конечно, она утром тщательно мыла их вином после работы с образцами, но мальчик, видимо, чувствовал что-то очень тонкое — то, что обычный нос пропустит. Это было профессионально интересно.
— У тебя хорошее обоняние, — сказала она. — Расскажи, что у тебя.
— У меня — другое. — Кай’ри помолчал. — У меня не болезнь. У меня — поломка.
— Объясни.
Мальчик подумал. Подбирал слова. Это было видно — он не быстро говорил, не как обычные дети, которые торопятся выложить всё разом. Он подбирал каждое слово, как подбирают мелкие предметы из ящика.
— Я — морской оборотень, — сказал он. — Раньше нас было много. Сейчас, кажется, остался только я. Мы можем превращаться. Из этого облика — в облик морского дельфина. Это называется у нас уходом. Морской — это наша основная форма. Эта, человеческая, — она для жизни на суше. Я в ней не должен сидеть десять лет. Я должен был уйти — то есть превратиться в основную форму и жить в море — давно, лет шесть назад. Но я не могу.
— Что значит «не могу»?
— Я пытаюсь. Я закрываю глаза, я делаю всё, что мать научила. Превращение начинается. Я чувствую, как тело идёт в воду. Тело хочет туда. А потом — что-то держит. Где-то здесь. — Он показал рукой на левую сторону груди, чуть ниже ключицы. — Что-то держит, и тело останавливается. Половину дороги прошёл — и стоп. Превращения нет. Только болит, и тошнит, и я падаю.
— Сколько раз ты пробовал?
— Сначала каждый день. Потом — раз в неделю. Потом раз в месяц. Сейчас — раз в год. Последний раз пробовал прошлой зимой. То же самое.
— И никто не знает, в чём дело?
— Никто. У меня не у кого спросить — моих больше нет. Мать умерла, когда мне было два года. Отец и братья — раньше. Старики, которые могли бы научить, — мертвы все. Я последний.
Вера долго молчала.
— Кай’ри. Ты говоришь, что тебе двенадцать, но Иссара сказала, что тебе больше ста.
— Сто двадцать три. По нашему счёту. На вид — двенадцать, потому что я застрял. Когда мы не уходим вовремя в воду, мы перестаём расти. Так у нас в семье говорили. Я застрял в двенадцати, потому что в двенадцать я в первый раз попробовал и не получилось.
— Ты вырос бы взрослым, если бы тогда получилось?
— Я был бы сейчас, в свои сто двадцать три, в самом расцвете. У нас расцвет — около ста сорока. Долгая жизнь, но и долгое детство.
Вера переварила это. Подумала.
— Хорошо, — сказала она. — Я ничего тебе сейчас не обещаю. Я не знаю твоего вида. Я не знаю физиологии превращения. У меня нет учебника, у меня нет наставника, у меня нет коллеги, с которым можно было бы посоветоваться. Но я хочу сказать тебе одно. Я попробую. Я хочу тебя осмотреть. Не сейчас. Сейчас у меня нет времени, и нет нужных инструментов. Через несколько дней я приду к тебе сюда, с инструментами, и осмотрю. Прощупаю то место, где у тебя «держит». Послушаю. Может быть, посмотрю под микроскопом, если что-то найду на коже. И буду думать.
— Ты не боишься?
— Чего?
— Меня лечить. Мы морские. Не из вашего мира. В детстве мать говорила, что нас все боятся.
— Кай’ри, — Вера улыбнулась. — Я ветеринар. Я лечу попугаев, питонов, варанов, один раз мне принесли карликовую сову с инфарктом. Я не боюсь биологии, которой я раньше не видела. Я её уважаю. Это разное.
Мальчик долго на неё смотрел.
— Я тебя пока не понимаю, — сказал он. — Но мне кажется, что ты подходишь. Иссара хорошо выбрала.
— Спасибо.
— Ещё одно.
— Да.
— Если ты сможешь меня починить — я твой. Я буду делать всё, что ты скажешь. Я буду ходить с тобой. Я буду носить твоё. Я буду нырять туда, куда тебе нужно. Это у нас называется долг моря. Это серьёзная клятва. Я её даю заранее, потому что я знаю, что ты не подведёшь.
Вера долго смотрела на этого худого мальчика на сундуке. У неё в груди что-то медленно сжалось. Не от страха и не от жалости. От чего-то третьего, для чего у неё пока не было слова.
— Кай’ри, — сказала она. — Я не возьму с тебя клятву заранее. Это раз. Не давай долг моря тому, кто ещё не сделал. Если я сделаю — мы поговорим тогда. Это два. И сейчас от тебя мне нужно только одно — ты помогаешь Налани. Делай это хорошо. А я в это время займусь твоим вопросом — параллельно.
Кай’ри