– Нет, вы его не стоите.
– Знаю. Знаю очень хорошо. Я хоть и говорю колкости, но очень смиренна. Вы не можете обвинить меня в том, что я о себе чересчур высокого мнения.
– Быть может, чересчур низкого – вы не отдаете себе должного.
– О чем вы, Мэри? Я не позволю дразнить меня и запугивать. Вы ходите вокруг да около; у вас что-то на уме, но вы не решаетесь об этом заговорить. Если вам есть что сказать, говорите.
Однако миссис Грешем не хотела говорить об этом прямо сейчас; она продолжала молча расставлять цветы, но уже без прежней досады, не калеча герани. Собрав наконец букеты, она заходила с вазой по комнате, примеряя, куда бы ее лучше поставить, и как будто полностью сосредоточилась на этом занятии.
Однако мисс Данстейбл была не из тех, кто станет такое терпеть. Она сидела молча, пока ее приятельница обошла комнату раз или два, потом тоже встала.
– Мэри, бросьте вы эти несчастные зеленые ветки и оставьте вазы, где стоят. Вы меня нервируете.
– Неужели? – ответила миссис Грешем и склонила голову набок, разглядывая большую вазу, как будто желала оценить творение своих рук.
– Вы прекрасно знаете, что да, а все потому, что боитесь сказать начистоту. Вы неспроста завели этот разговор.
– Я боюсь. Правда, – ответила миссис Грешем, по-прежнему поправляя веточки, составлявшие фон для ее букета. – Я боюсь, что мне припишут дурные мотивы. Я думала кое-что сказать, но струсила, поэтому не скажу. А теперь, если вам угодно, я через десять минут буду готова выйти с вами на прогулку.
Однако мисс Данстейбл не собиралась так это оставлять. И, честно говоря, приятельница поступила с ней не очень-то хорошо. Миссис Грешем следовало либо молчать с самого начала – что, возможно, было бы самым благоразумным, – либо с чистой совестью говорить без обиняков.
– Я ни шагу не сделаю из этой комнаты, – сказала мисс Данстейбл, – пока мы с вами не объяснимся. Что до приписывания дурных мотивов – я не знаю, до какой степени вы шутите и, по вашему выражению, говорите мне колкости, но вы не вправе думать, будто я могу заподозрить вас в чем-либо дурном. Если вы впрямь так думаете, то это предательство моей к вам любви. Если бы я поверила, что вы действительно думаете так, я не могла бы оставаться с вами в одном доме. Неужто вы не видите разницы между искренней дружбой и светской игрой в дружбу? Нет, я в это не верю и убеждена, что вы просто зло меня дразните.
И мисс Данстейбл в свой черед заходила взад-вперед по комнате.
– Я не буду вас дразнить, – сказала миссис Грешем, оставляя цветы и обнимая приятельницу за талию, – по крайней мере здесь, в этом доме, хотя вы сами порой дразнитесь, и очень жестоко.
– Мэри, вы зашли так далеко, что теперь поздно отступать. Скажите, что у вас на уме касательно меня, и я отвечу со всей искренностью.
Миссис Грешем уже немного раскаивалась, что завела этот разговор. Одно дело ронять ни к чему не обязывающие полушутливые намеки, которые, возможно, приведут к желаемой цели, и совсем другое – говорить напрямик. Она должна была раскрыть собственные желания и высказаться о предполагаемых желаниях подруги, и все это – не упоминая желания третьего лица.
– Хорошо, – сказала она. – Думаю, вы понимаете, о чем я.
– Думаю, что понимаю, – ответила мисс Данстейбл, – но это не избавляет вас от необходимости сказать все вслух. Не дело мне раскрывать душу в ответ на мои догадки о ваших мыслях, в то время как вы оберегаете себя, ограничиваясь намеками. Я ненавижу намеки так же, как нечестность. Я следую доктрине епископа. Magna est veritas.
– Ну, не знаю, – сказала миссис Грешем.
– А я знаю! – ответила мисс Данстейбл. – И потому говорите или молчите вовеки.
– Вот как раз это, – проговорила миссис Грешем.
– Что «это»?
– Фраза из молитвенника, конец которой вы сейчас произнесли. «Если кто знает причину либо законное препятствие, из-за которых эти двое не могут сочетаться священными узами брака, говорите. Спрашиваю первый раз». Известна ли вам такая причина, мисс Данстейбл?
– А вам, миссис Грешем?
– Нет, клянусь честью! – воскликнула младшая из дам, прикладывая руку к груди.
– Неужто не знаете? – почти резко спросила мисс Данстейбл, беря ее за локоть.
– Разумеется. Какая может быть причина? Если бы я ее знала, то не завела бы этот разговор. Я убеждена, что вы будете счастливы вместе. Конечно, одно препятствие есть, мы все это знаем. С ним надо разобраться.
– О чем вы? Какое препятствие?
– Ваши деньги.
– Пфуй! Разве они стали препятствием для вашего брака с Фрэнком Грешемом?
– Там все было совсем иначе. И, учитывая все, он дал мне куда больше, чем я ему. К тому же у меня совсем не было денег, когда… когда мы дали друг другу слово.
И глаза у нее увлажнились при мысли о тех событиях; все они изложены в хрониках графства, где любопытствующие читатели и читательницы могут с ними ознакомиться.
– Да, вы вышли замуж по любви. Я часто думаю, Мэри, что вы редкая счастливица: принести мужу такое богатство, точно зная, что полюбил он вас, когда вы ничего не имели.
– Да, я точно это знала. – И вновь слезы навернулись у миссис Грешем на глаза при воспоминании о дне, когда некий молодой человек явился к ней и самым решительным образом потребовал ее руки. Тогда она не была богатой наследницей. – Да, я знала точно. Но вы, моя дорогая, не можете вновь сделаться бедной. Если вы никому не можете доверять…
– Нет, я могу доверять ему. И в этом смысле полностью ему доверяю. Однако как мне узнать, расположен ли он ко мне?
– Разве вы не знаете, что вы ему дороги?
– Да, и леди Скэтчерд тоже.
– Мисс Данстейбл!
– А почему нет? Мы с ней не сильно отличаемся – обе вышли из одного класса.
– Не совсем так.
– Да, из одного класса, только я сумела пролезть к герцогам и герцогиням, а она довольствуется тем положением, которое определил ей Бог. Если я превосхожу ее ухищрениями, то она меня – естественностью.
– Вы сами знаете, что городите чепуху.
– Я думаю, мы с вами обе городим чепуху, абсолютную чепуху, словно восемнадцатилетние школьницы. Но в этом есть своя приятность, не правда ли? Ужасно было бы всегда говорить только разумное. Ладно, довольно глупостей; идемте