– Хорошо, милая, никто вас не побеспокоит. Значит, послезавтра. Учтите, больше сроку мы вам не дадим, потому что вам надо теперь быть дома. Он очень огорчится, если вы не будете рядом и ему нельзя будет на вас взглянуть. И помните, кое-кто еще тоже хочет вас видеть. Я желаю теперь, чтобы вы все время были подле меня, потому что, Люси, я буду очень несчастна, если вы меня не полюбите.
Тут Люси наконец обрела голос и ответила самыми ласковыми уверениями.
Затем ее высадили у садовой калитки, и леди Лофтон уехала обратно во Фрамли. Любопытно, знал ли толстый лакей, придержавший для Люси дверцу кареты, что прислуживает своей будущей госпоже? Подозреваю, что да, ибо такие люди всегда всё знают, и особая почтительность, с которой он опустил подножку, была очень заметна.
Люси была почти не в себе, не знала, что делать, как смотреть и о чем говорить. Надо было идти к миссис Кроули, а между тем ей больше всего хотелось остаться одной. Она знала, что не сможет ни скрыть свои мысли, ни выразить их, да и не хотела покамест ни с кем говорить о своем счастье – ни с кем, кроме Фанни Робартс, а той рядом не было.
Тем не менее Люси сразу пошла к миссис Кроули и той скороговоркой, которая нападает иногда от смущения, сказала, что, наверное, слишком надолго оставила ее одну.
– Так это была леди Лофтон?
– Да.
– Надо же, Люси, я не знала, что вы с ее милостью так дружны.
– У нее был ко мне разговор, – ответила Люси, уходя от вопроса и пряча глаза, потом села на свое всегдашнее место.
– Надеюсь, ничего неприятного.
– О нет, ничего неприятно, ничего такого. О, миссис Кроули, я вам расскажу, только не сейчас, пожалуйста, не спрашивайте меня сейчас.
И она, вскочив, убежала к себе, потому что ей совершенно необходимо было остаться одной.
У себя в комнате – вернее, в детской младших Кроули – Люси попыталась собраться и успокоиться, но ей это не вполне удалось. Она взяла бумагу с намерением, как она сама себя уверяла, написать Фанни, хотя прекрасно знала, что порвет написанное; и все же ей не удалось сочинить и единого слова. Рука дрожала, глаза туманились, мысли разбегались. Люси могла только сидеть и думать, гадать о будущем и надеяться, изредка вытирая слезы и спрашивая себя, отчего ей так больно? В последние два-три месяца она совершенно не страшилась лорда Лофтона, держалась с ним уверенно даже тогда, когда он делал ей предложение; однако сейчас одна мысль о встрече наполняла ее непонятным страхом.
Потом она вспомнила некий вечер во Фрамли-Корте и призналась себе, что оглядывается на него с торжеством. Тогда там была Гризельда Грантли, и силы двух семейств были брошены на то, чтобы облегчить ей сближение с лордом Лофтоном. Люси видела это и понимала, не отдавая себя отчета, что понимает. Она отчасти страдала и постаралась сесть подальше, не ропща – мучительно сознавая себя низшей и в то же время почти хвастаясь перед собой, что она по-своему выше. И потом он подошел сзади к ее креслу, сказал ей первые добрые и благожелательные слова, и она пообещала себе, что будет ему другом – даже если Гризельда Грантли станет его женой. Цену своему обещанию она вскоре поняла сама и, увидев, до чего довела дружба, решила стойко нести заслуженную кару. Но теперь…
Она просидела так с час и охотно осталась бы в комнате до конца дня. Но поскольку это было невозможно, она встала, умылась и снова пошла к миссис Кроули. Там был мистер Кроули, чему Люси очень обрадовалась, зная, что при нем ей не будут задавать вопросов. По отношению к ней он всегда держался со старосветской учтивостью, за исключением того единственного раза, когда обвинил ее во лжи по поводу съестных припасов. Однако совершенной душевной близости, как с миссис Кроули, у них не возникло; сейчас это было даже к лучшему, потому что он не мог расспрашивать ее о леди Лофтон.
Вечером, снова в его присутствии, Люси упомянула, что завтра, наверное, приедет миссис Робартс.
– Нам будет очень жаль расставаться с вами, мисс Робартс, – сказал мистер Кроули, – но мы не смеем вас дольше задерживать. Миссис Кроули теперь справится без вас. Не знаю, что бы с ней было, если бы не вы.
– Я не сказала, что уезжаю, – ответила Люси.
– Но вы уедете, – сказала миссис Кроули. – Да, милая, вы уедете. Знаю, что вам пора вернуться. У нас вам оставаться незачем. И деткам тоже надо возвращаться. Не знаю, как отблагодарить миссис Робартс за все, что она для нас сделала.
Порешили, что если завтра приедет миссис Робартс, Люси отправится с ней. И в долгое ночное бдение – ибо в ту последнюю ночь Люси не уходила от новой приятельницы почти до зари – она все-таки рассказала миссис Кроули, какая судьба ее ждет. Сама она не видела в своем новом положении ничего удивительного, однако у миссис Кроули в голове не укладывалось, что за ней, бедной женщиной, ухаживает будущая пэресса, подает ей чай и взбивает подушку. Она так смутилась, что уже не могла сохранять прежнюю непринужденность. Люси сразу это заметила.
– Это решительно ничего между нами не меняет, – с жаром сказала она. – Обещайте, что между нами все будет по-прежнему.
Миссис Кроули, разумеется, дала такое обещание, но сама понимала, что не сможет его исполнить.
На следующее утро, так рано, что Люси только-только успела крепко заснуть, доставили письмо из викариата. Миссис Робартс написала его сразу, как вернулась после обеда у леди Лофтон. Оно гласило:
Ненаглядная моя Люси!
Как тебя поздравить, как выразить тебе всю мою радость? Желаю тебе счастья и сама очень-очень счастлива. Пишу тебе, главным образом чтобы предупредить: я приеду завтра часов в двенадцать и должна тебя забрать. Если я тебя не привезу, кое-кто другой пожелает сделать это сам.
Сказанное, хоть и было, по уверению миссис Робартс, главным содержанием письма, занимало отнюдь не бо́льшую его часть. Фанни просидела над ним сильно за полночь.
Не буду ничего говорить про него [продолжала она, исписав его именем две страницы], но должна рассказать тебе, как чудесно поступила она. Ты ведь согласишься, что она – сама доброта, правда?
Люси со вчерашнего визита уже много раз с этим согласилась, да к тому же уверила себя (и