Тут подошел сам Гарольд Смит и выслушал от герцога самые искренние поздравления с успешной лекцией в Барчестере. Внимание Марка Робартса, который только что отвернулся от камина, привлек громкий голос мисс Данстейбл, которая по пути через гостиную встретила какую-то задушевную приятельницу и ничуть не скрывала радость.
– Ну, ну, ну! – воскликнула она и ринулась к очень тихой с виду, но хорошо одетой и привлекательной молодой даме, которая шла к ней под руку с джентльменом (как оказалось, это были муж и жена). – Ну, ну, ну! Я и надеяться не смела!
Мисс Данстейбл заключила даму в объятия и осыпала ее поцелуями, потом, завладев обеими руками джентльмена, крепко их пожала.
– А мне столько всего надо вам сказать! – продолжала она. – Вы расстроили все мои планы. Мэри, дорогая, сколько вы здесь пробудете? Я уеду… дайте-ка вспомнить… забыла когда, но у меня все записано. Отсюда я к миссис Прауди и там наверняка вас не встречу. Как поживает ваш родитель, Фрэнк?
Джентльмен, которого назвали Фрэнком, ответил, что родитель в добром здравии, «бредит гончими, как всегда, вы же знаете, собаки – его жизнь».
– Что ж, дорогой, это лучше, чем если бы они стали его смертью, как случилось с тем бедным джентльменом, которого потом изваяли в виде статуи. Но кстати, о гончих, Фрэнк, до чего худо пекутся о лисах в Чолдикотсе! Я ездила там на охоту…
– Вы – и на охоту? – изумилась молодая дама, которую назвали Мэри.
– А почему мне нельзя ездить на охоту? Я вам скажу, там была миссис Прауди, и она тоже ездила. Но не затравили ни одной лисицы, и, если желаете знать правду, все было как-то вяло.
– Вы были в неподходящей части графства, – сказал джентльмен по имени Фрэнк.
– Разумеется. Уж не сомневайтесь, если я когда-нибудь захочу охотиться всерьез, то поеду в Грешемсбери.
– Или в Боксолл-Хилл, – промолвила молодая дама, – вы увидите, что там охотятся так же рьяно, как в Грешемсбери.
– И с большей осмотрительностью, следовало бы тебе добавить, – сказал джентльмен.
– Ха! Ха! Ха! – рассмеялась мисс Данстейбл. – Знаю я вашу осмотрительность! Однако вы еще ничего не сказали мне про леди Арабеллу.
– Матушка вполне здорова, – ответил джентльмен.
– А доктор? Кстати, дорогая, я получила от доктора такое письмо, не далее как третьего дня. Я вам покажу завтра у себя в комнате. Но учтите, это все должно быть в строжайшем секрете. Если доктор будет продолжать в таком духе, то окажется в Тауэре, или в Ковентри, или в Синей книге, или еще в каком-нибудь ужасном месте.
– Что же он такого написал?
– Не вашего ума дело, мастер Фрэнк; вам я письмо не покажу, будьте покойны. Но если ваша жена трижды поклянется на щипцах и кочерге, что будет хранить молчание, я ей покажу. А вы уже совсем обустроились в Боксолл-Хилле?
– Лошади Фрэнка обустроены, и собаки уже почти, – ответила жена Фрэнка, – но я не могу сказать того же об остальном.
– Что ж, самое интересное впереди. Сейчас мне надо идти переодеваться, но, Мэри, обязательно загляните ко мне вечером; я столько всего должна вам сказать.
И с этими словами мисс Данстейбл вышла из комнаты.
Все это говорилось так громко, что Марк Робартс слышал каждое слово – вернее, все, что говорила мисс Данстейбл. Потом ему рассказали, что это молодой Фрэнк Грешем из Боксолл-Хилла, сын старого мистера Грешема из Грешемсбери. Фрэнк недавно женился на богачке, наследнице огромного состояния, больше, как уверяют, чем у мисс Данстейбл, а поскольку свадьба была всего полгода назад, весь Барчестер по-прежнему обсуждает это событие.
– Эти две богатые наследницы очень дружны, не правда ли? – заметил мистер Сапплхаус. – Свояк свояка… А ведь еще совсем недавно говорили, что молодой Грешем женится на мисс Данстейбл.
– Да она ему почти в матери годится! – удивился Марк.
– Ему было все одно, лишь бы жениться на деньгах. Всем известно, что он даже делал ей предложение.
* * *
– Я получил письмо от Лофтона, – сказал ему мистер Соуэрби на следующее утро. – Он уверяет, что вся задержка случилась по вашей вине. Вы должны были изложить дело леди Лофтон, и он ничего не предпринимал, пока не получит от вас известий. По всему выходит, что вы так ничего ее милости и не сказали.
– Не сказал, конечно. Лофтон поручил мне изложить ей дело, когда она будет в подходящем расположении духа. Если бы вы знали леди Лофтон, как я, то понимали бы, что она не каждый день бывает в подходящем расположении для подобного разговора.
– А я должен был ждать бесконечно, потому что вы двое трусите перед старухой! Впрочем, теперь я против нее слова не скажу; дело уладилось.
– Так ферму продали?
– Ничего подобного. Вдова не могла допустить такого осквернения лофтонских акров, поэтому продала на пять тысяч государственных ценных бумаг и отправила деньги Лофтону в подарок – без единого слова, только выразила надежду, что это покроет его нужды. Хотел бы я, чтоб у меня была матушка.
Марк не нашел в себе сил ответить, но почувствовал внезапный укор совести и пожалел, что он здесь, а не во Фрамли. Он неплохо знал, какие у леди Лофтон доходы и как они тратятся. Доходы были для одинокой дамы немалые, однако она жила широко и щедро помогала бедным; надобности копить у нее не было, и годовой доход обычно расходовался за год. Марк знал это, как знал и то, что никакая причина, кроме полной невозможности, не заставит ее умерить благотворительность. Сейчас она отдала часть своего капитала, чтобы спасти земли сына – сына, который был куда ее богаче и не тратил столько на других.
И еще Марк знал, на что потребовались деньги. Между лордом Лофтоном и Соуэрби было какое-то неулаженное денежное дело, связанное со скачками, и тянулось оно уже четыре года, почти с самого совершеннолетия лорда Лофтона. Тот не раз говорил Робартсу с большой обидой, что Соуэрби поступает с ним бессовестно, требует денег, на которые не имеет права, даже грозился передать дело на рассмотрение Жокейского клуба. Однако Марк, зная, как мало лорд Лофтон смыслит в подобных делах, и не веря, что Соуэрби может и впрямь обмануть его друга, успокоил гнев молодого лорда и посоветовал обратиться к посредничеству третьего лица. Дальше Робартс обсуждал это с самим мистером Соуэрби, тогда и началось их сближение. Дело положили решить третейским судом, посредника назовет мистер Соуэрби. Когда посредник решил не в пользу лорда Лофтона, тот легко принял неудачу; гнев его уже остыл.
– Они меня обобрали, – со смехом сказал он