Уже почти стемнело, когда Марк Робартс ехал липовой аллеей к парадному крыльцу, однако легко было видеть, что дом, мертвый и безмолвный как могила девять месяцев в году, сейчас кипит жизнью. Окна по большей части светились, из конюшен доносился шум голосов, слуги бегали по двору, собаки лаяли, а на темном гравии перед входной лестницей виднелись следы множества экипажей.
– Ба, никак мистер Робартс? – спросил конюх, беря лошадь викария под уздцы и прикладывая руку к своей шляпе. – Надеюсь, ваше преподобие здоровы?
– Да, Боб, спасибо. А как дела в Чолдикотсе?
– Жизнь бьет ключом, мистер Робартс. Сегодня приехали епископ с супругой.
– О! Я слышал, что они должны приехать. И с дочерями?
– С одной дочерью. Мисс Оливия, кажется, так ее зовут, ваше преподобие.
– А как мистер Соуэрби?
– Хорошо, ваше преподобие. Они с мистером Гарольдом Смитом и мистером Фодергиллом – он, как вы знаете, управляет делами герцога – как раз слезают с лошадей в конюшенном дворе.
– Вернулись с охоты, а, Боб?
– Да, сэр, только сию минуту.
И мистер Робартс вошел в дом; следом лакей нес на плече его саквояж.
Как мы видим, молодой викарий был в Чолдикотсе своим человеком, так что конюх его знал и рассказывал ему о приехавших гостях. Да, он был накоротке со здешним хозяином в куда большей мере, чем давал понять обитателям Фрамли. Не то чтобы он сознательно и явно кого-то обманывал или говорил про Чолдикотс хоть слово неправды. Однако викарий никогда не хвалился дома близкой дружбой с мистером Соуэрби. Не рассказывал он и том, как часто мистер Соуэрби и лорд Лофтон видятся в Лондоне. Зачем беспокоить женщин такими пустяками? Зачем раздражать милейшую леди Лофтон?
Дружбой с мистером Соуэрби мало кто из молодых людей согласился бы пренебречь. Ему было пятьдесят, и он вел, возможно, не самую праведную жизнь, но одевался как молодые и в целом выглядел хорошо. Он был лыс, с красивым лбом и влажными блестящими глазами, умен, приятен в общении и весел всегда, когда его это устраивало. К тому же он был джентльмен из хорошего рода и хорошей семьи; окрестные фермеры бахвалились, что его предков знают в графстве дольше, чем кого-либо из помещиков, за исключением разве что Торнов из Уллаторна и Грешемов из Грешемсбери, – много дольше, чем Де Курси из замка Курси. Что до герцога Омниума, тот был в сравнении с ними почти что парвеню.
Вдобавок мистер Соуэрби был членом парламента, дружил с влиятельными людьми и с теми, кто мог вскорости стать влиятельным, а о свете говорил с большим знанием дела. И более того, каковы бы ни были его жизненные правила, в присутствии священника он редко позволял себе высказывания, способные оскорбить слух духовного лица. Он не бранился грязными словами, не выставлял напоказ свои пороки, не насмехался над верой и церковью. Пусть он сам был далек от церкви, но умел вести себя с ее служителями.
Мог ли такой человек, как наш викарий, не дорожить дружбой мистера Соуэрби? Хорошо леди Лофтон воротить от того нос, говорил он себе. Леди Лофтон, которая десять месяцев проводит во Фрамли-Корте и во все эти месяцы – да, кстати, и в оставшиеся два месяца лондонского сезона – не видит никого, кроме ближайшего круга. Женщинам такого не понять, говорил себе викарий. Даже его жена – добрая, милая, умная и чуткая – не понимает, что светскому человеку необходимо иметь обширные знакомства и что в наши дни священнику не пристало быть анахоретом.
Так Марк Робартс защищался перед судом совести, упрекавшей его за поездки в Чолдикотс и растущую близость с мистером Соуэрби. Он знал, что мистер Соуэрби человек опасный, что тот в долгах как в шелках и уже втянул лорда Лофтона в какие-то денежные затруднения; совесть говорила, что лучше бы ему как Христову воину искать себе товарищей иного склада. И все равно он отправился в Чолдикотс, недовольный собой, но всячески убеждая себя, что должен быть доволен.
Его сразу провели в гостиную, где уже была миссис Гарольд Смит с миссис и мисс Прауди и незнакомой дамой, которую при нем поначалу ни разу не назвали по имени.
– Это мистер Робартс? – спросила миссис Гарольд Смит, притворяясь, будто не узнала его в полумраке, и встала навстречу гостю. – Неужели вы и впрямь проехали двадцать четыре мили по барсетширским дорогам в такую погоду, чтобы избавить нас от нашего маленького затруднения? Что ж, обещаем вам по крайней мере нашу благодарность.
Затем викарий пожал руку миссис Прауди со всем почтением, какое викарий должен оказывать супруге епископа, а миссис Прауди ответила снисходительной улыбкой, как и пристало епископской супруге в отношении викария. Мисс Прауди была менее любезна. Будь мистер Робартс не женат, она, быть может, улыбнулась бы ему, но мисс Прауди так долго улыбалась холостым священникам, что не могла теперь тратить улыбки на семейных.
– А в чем состоит ваше затруднение, миссис Смит, в котором я вам должен помочь?
– У нас здесь шесть или семь джентльменов, мистер Робартс, все они постоянно уезжают на охоту до завтрака и не возвращаются, я хотела сказать, возвращаются только после обеденного времени. Лучше бы они вовсе не возвращались, потому что тогда нам не приходилось бы их ждать.
– За исключением мистера Сапплхауса, – громко заметила незнакомая дама.
– А он все время просиживает в библиотеке, пишет статьи.
– Лучше бы он вместе с остальными норовил сломать себе шею, – сказала незнакомка.
– Только ему бы это не удалось, – возразила миссис Гарольд Смит. – Но возможно, мистер Робартс, вы не лучше остальных и завтра тоже отправитесь на охоту.
– Моя дорогая миссис Смит! – с легкой укоризной и деланым ужасом воскликнула миссис Прауди.
– Ах, я забыла. Конечно, вы не будете охотиться, мистер Робартс, только завидовать тем, кто охотится.
– А почему ему нельзя? – спросила громогласная дама.
– Моя дорогая мисс Данстейбл! Священнику охотиться, когда он