Если с этой точки зрения взглянуть на карту Древнерусского государства X—первой половины XI в., то легко убедиться, что находившиеся в даннической зависимости от Киева земли протянулись широкой полосой не только в меридиональном направлении (вдоль «пути из варяг в греки», захватывая и Ярославское Поволжье на волго-балтийском пути), но и в широтном — от Днепра до Сана и верховьев Западного Буга (племенные территории северян, полян, древлян, волынян, хорватов и лендзян), иначе говоря, от Киева до Червенских городов. Неслучайность этого обстоятельства подчеркивается бросающейся в глаза широтной конфигурацией Древнечешского государства середины—второй половины X в. (от Червенских городов и Перемышля через Краковскую землю до Праги), которое представляло собой своего рода западное продолжение направления Киев— Червенские города (см. интересную работу, где эта ориентированность на стратегический торговый путь Регенсбург—Прага—Краков—Киев положена в основу государствообразующих процессов в Чехии второй половины X в.: Žemlička, 1995, s. 267-278).
Неожиданным подобное наблюдение может показаться только тому, кто связал себя априорной уверенностью, что древнейшие коммуникации должны были непременно проходить вдоль крупных рек или по ним, т. е. в Восточной Европе главным образом с севера на юг и наоборот. Безусловно прогрессировавшая в раннее средневековье «флювиализация» внутриконтинентальных торговых путей (Fried, 1993, s. 152) вовсе не привела к исчезновению дальних сухопутных маршрутов: достаточно указать на по-прежнему активно функционировавшие маршруты через Альпы (Clavadetscher, 1955, s. 1-30; Mayer, 1965; Schnyder, 1-2) или трансъевропейскую магистраль от Испании на западе до Хазарии на востоке, о которой и пойдет речь в дальнейшем. В той или иной степени то же самое справедливо и относительно более древних эпох. Так, по данным исторической гидронимии, в Восточной Европе I тыс. до н. э. — I тыс. н. э. существовали архаические широтные, т. е. перпендикулярные по отношению к основным речным магистралям, коммуникации, проходившие внутри отдельных ландшафтных зон (Schramm G., 1973, s. 82-83, 123-154; Шрамм, 1997, с. 56-57, 79-100).
Приведенные географические наблюдения можно подтвердить и данными из области внешней политики Древнерусского государства, убеждающими, что военно-политическая активность Руси в X—первой половине XI в., помимо южного, византийского, имела еще одно преимущественное направление, которое по количеству приходившихся на него походов киевских князей не уступало вожделенному Царьграду — это земли к западу от верхнего течения Западного Буга (в «Повести временных лет» носящие название «Червенских городов») и по Сану (позднейшая Перемышльская волость; о ней и о Червенских городах в историко-географическом и политическом отношениях см.: Исаевич, 1972, с. 107-124, а также главу VIII). Впоследствии в этот ключевой район вошла и более северная Берестейская волость; хотя древнерусское освоение этой первоначально балтской (ятвяжской) территории шло не столько с юга, со стороны Червенских городов, сколько с востока, от Турова, по Припяти (Насонов, 1951, с. 127-133), особый интерес Киева к ней проявился, вероятно, столь же рано, как и к Червенским городам, поскольку заметная концентрация кладов куфического серебра в междуречье Вислы и Припяти на рубеже IX–X вв. говорит о начале торговых сообщений по Припяти и Западному Бугу не позднее 80-х гг. IX в. (Перхавко, 1983, с. 4-27; он же, 1996, особенно с. 237-238; Фомин, 1993, с. 78-79). Напомним лишь основные факты. Хорваты участвуют в войске киевского князя Олега во время похода последнего на Царьград в 907/11 г. (ПСРЛ, 1, стб. 29; 2, стб. 21), лендзяне упомянуты как «данники» (πακτιωται) Киева при Игоре (Const. DAI, cap. 9, 37, 1967, р. 56, 168; 1989, с. 45, 57; о лендзянах и их локализации см.: Назаренко, 19936, с. 31-34, коммент. 38 [где прочая литература], а также главу VIII). Вероятно, после убийства Игоря и временного отпадения древлян от Киева ок. 945 г. последний утратил контроль и над более западными племенами волынян, хорватов, лендзян, которые в некоторой своей части подпали под власть Древнечешского государства. Но в 977 г. здесь снова воюет киевский князь Ярополк Святославич (972—978) (см. главу VII), а вслед за ним, едва укрепившись на киевском столе, в 979 г. сюда идет походом его брат Владимир (978—1015) (ПСРЛ, 1, стб. 81; 2, стб. 69; см. главу VIII); его же видим в этих краях в 992/3 г. (там же, 1, стб. 122; 2, стб. 106; Ann. Hild., а. 992, р. 25). Оказавшись в 1018 г. в руках польского князя Болеслава I Храброго (992—1025), Червенские города снова присоединяются к Руси в результате походов Ярослава и Мстислава Владимировичей в 1030 и 1031 гг. (ПСРЛ, 1, стб. 144, 149-150; 2, стб. 131, 137), а несколько раньше, возможно, именно они стали причиной русско-польской войны 1013 г., о которой сообщает только Титмар Мерзебургский (Thietm. VI, 91, р. 382; Назаренко, 1993б, с. 135, 139, 151-154, коммент. 30).
В чем причина такого исключительного внимания киевских князей к далекой западной окраине своих обширных владений? Если продолжить аналогию с настойчивыми походами Руси на Византию, то легко прийти к мысли, что и в перемышльско-червенско-берестейский регион древнерусских правителей влек какой-то особый стратегический экономический интерес. В науке иногда высказывалось предположение, что упорная борьба Руси X–XI вв. сначала с Древнечешским, а затем с Древнепольским государством за овладение лендзянско-хорватскими землями связана с важным положением последних на торговом пути из Киева через Краков и Прагу в глубь Европы (Lewicki Т., 1, s. 148-149; Флоровский, 1961, с. 71; и мн. др.), но эта здравая идея по недостатку источников развития не получила, и вопрос о времени возникновения самого названного пути всерьез не ставился. Обоснованного представления о достаточно древнем трансъевропейском торговом маршруте, лишь центральным участком которого был путь из Среднего Поднепровья в южнонемецкое Подунавье, в науке не сложилось, хотя само существование такого пути постоянно постулируется (Skalsky, 1953, s. 35-37; Warnke, 1964, s. 76-80; Łowmiański, 4, s. 518-519; Třeštík, 1973, s. 887-890; Wyrozumska, 1977, s. 44-65; Fried, 1993, s. 152), а иногда высказываются и не подкрепленные анализом источников утверждения о его функционировании уже в IX в. (Brutzkus, 1943, р. 31-41; Verlinden, 1, р. 218-220; idem, 1974а, р. 30, not. 32, со ссылкой на Ю. Д. Бруцкуса). Заметим кстати, что и в целом феномен европейской раннесредневековой дальней торговли остается монографически не исследован, хотя подходы к этой большой теме постепенно определяются (UHV, 3-6). И снова бросается