Среди причин такого положения дел есть как связанные с характером источников, так и историографические.
Духовный взор древнерусских летописцев и их современников был прикован к Царьграду, что, повторимся, способствовало осознанию ими значения «пути из варяг в греки» в зарождении и жизнедеятельности молодого государственного образования с центром в Киеве. На пути, который по аналогии можно было бы с известной условностью назвать «путем из немец в хазары», центра такой притягательной силы не было, поэтому он как цельное явление не вошел в сознание древнерусских книжников XI— XII вв., не отложился в древнейшем летописании и не был, тем самым, в виде готовой историографической схемы передан науке нового времени, как то случилось с «путем из варяг в греки». Исследователю приходится реконструировать его из мозаики разноязычных исторических, лингвистических и, в меньшей мере, археологических данных. Языковая, региональная и, наконец, жанровая разобщенность источников мешает сведению их воедино, что является непременным условием для создания относительно цельной картины торгового пути от мусульманского Востока и Хазарии до нынешней Франции и Кордовского халифата, на котором киевское Поднепровье было важным транзитным районом.
Эта разобщенность источников породила разобщенность в историографии.
С одной стороны, изучение раннесредневековых путей IX–X вв., связывавших баварское Подунавье с Венецией и, через южнонемецкие земли, — с Францией, не сопровождалось интересом к возможному восточному продолжению этих путей. Более того, зачастую здесь подспудно предполагается некий псевдоочевидный дисконтинуитет. Даже авторы, признающие активность торгового пути Киев—Краков—Прага в X в., и именно в области работорговли, склонны почему-то утверждать, будто эта работорговля питалась из западнославянских источников, тогда как древнерусский экспорт невольников шел якобы на среднеазиатские и ближневосточные рынки (Žemlička, 1995, s. 270). Недвусмысленные формулировки «Диденхофенского капитулярия» Карла Великого от 805 г. относительно «купцов, направляющихся в земли славян и аваров» («De negotiatoribus qui partibus Sclavorum et Avarorum pergunt»: Cap. Theod., cap. 7, p. 123), трактуются специалистами порой в том смысле, будто Карл запретил(!) этим купцам выходить за черту определенных пограничных пунктов (см., например: Warnke, 1987, s. 551; выражение источника «...quousque procedere cum suis negotiis debeant» — «...докуда они [купцы. — A. H.] обязаны доходить со своими товарами» — означает лишь, что отправляющиеся за пределы Франкской империи торговцы не имели права миновать перечисленные в капитулярии пограничные таможенные пункты, где контролировался вывоз стратегических товаров, в частности — предметов вооружения), хотя абсурдность такого запрещения очевидна именно на фоне других активных мер каролингских властей по стимуляции международной торговли на юго- востоке после разгрома в конце VIII в. Аварского каганата (Назаренко. 1990в, с. 132; см. также ниже).
С другой стороны, торговые связи Руси указанного периода со странами Востока через Волжскую Булгарию или Хазарский каганат реконструируются в первую очередь на основе нумизматических и других археологических данных, а так как главный поток арабского серебра в IX–X вв., судя по материалам монетных кладов, шел по волго-донскому и волжскому пути в направлении Балтики, то закрепилось мнение, что земли к западу от Днепра и южнее Припяти были значительно менее затронуты той дальней международной торговлей, свидетельством которой и служат куфические клады (к проблеме значения монетных кладов мы еще вернемся). Корпус данных письменных источников о торговых связях Древней Руси с Регенсбургом, собранный более столетия назад русским византинистом(!) В. Г. Васильевским (1888, с. 121-150), не выходил за пределы конца XI в., если не считать «Раффельштеттенского таможенного устава» начала X в., который в составе этого корпуса выглядел изолированным фактом; некоторое время спустя вышел немецкий вариант работы (Wasiliewski, 1905, s. 184-223), но это не привлекло внимания западных историков к вопросу о потенциальных восточных продолжениях центральноевропейских торговых путей.
В результате первые политические контакты Руси с латинской Европой при княгине Ольге или ее внуке Ярополке Святославиче в середине—второй половине X в. (см. главы V, VII) возникают как бы на пустом месте и производят впечатление случайных эпизодов, порожденных ex nihilo сцеплением тех или иных особых обстоятельств, а их значение или даже само существование подвергается сомнению (Свердлов, 19726, с. 286-287; Подскальски, 1996, с. 28, примеч. 73; и др.), как и сведения «Раффельштеттенского устава». Это и понятно. Политические посольства движутся чаще всего путями, проложенными купцами или миссионерами-энтузиастами, в данном же случае как будто не видно подобного «фона», который позволил бы вписать данные о древнейших политических контактах в «контекст» более или менее систематических межэтнических связей.
Полагаем, что это заблуждение, и беремся опровергнуть его с источниками в руках. Начать следует с уже названного «Раффельштеттенского устава», памятника для нашей темы ключевого во многих отношениях (ср. главу IV). Он уже был издан нами с русским переводом и подробным комментарием (Назаренко, 19936, с. 59-100), что избавляет от необходимости углубляться здесь в детали этого небольшого, но сложного текста.
«Устав» сохранился в единственном списке в составе вкладной книги пассауской церкви, датируемой 1254—1265 гг., временем пассауского епископа Оттона фон Лонсдорфа (Staatsarchiv München, Litteralien des Hochstifts Passau, №203: Codex traditionum ecclesiae Pataviensis ab Ottone de Lonsdorf, Pataviensi episcopo, compositus, fol. 58v-59; Breinbauer, 1991; кодикологическое описание: Maidhof, 1, s. XV-XXXIV; о политических обстоятельствах, сопровождавших создание cod. Lonsdorfianus, см.: Erkens, 1980, s. 5-21). Он был издан между концом 902 и первой половиной 907 г. (Dümmler, 3, s. 531, Anm. 4), а вероятнее всего — между 904 и 906 гг. (Назаренко, 19936, с. 69, коммент. 7), по распоряжению восточнофранкского короля Людовика IV Дитяти (900—911) и призван восстановить таможенные порядки на востоке Баварии (а не в Раффельштеттене, местечке на территории современного Лорха близ Энса, — недоразумение, которое прочно прижилось в литературе; см., например: Goehrke, 1992, s. 127; Перхавко, 1999, с. 210; и мн. др.), «как они по справедливости соблюдались во времена Людовика и Карломана, а также прочих королей» («...qualiter temporibus Hludowici et Karlomanni ceterorumque regum iustissime exolvebantur»: Telon. Raffel., praef., p. 250; Назаренко, 1993б, c. 63, 65); имеются в виду восточнофранкские короли Людовик II Немецкий (840—876) и Карломан (876—880), владевшие Баварией до Людовика IV и короля, а затем франкского императора Арнульфа (887—899), его отца. Аутентичность рукописной традиции не подлежит сомнению (Mayrhofer, 1985, s. 18). Хотя под пером переписчика (переписчиков) и