— Анитуца, Анитуца! — закричала пухленькая девочка.
— Идет Аникуца, идет Аникуца! — радостно подхватили остальные.
Сердце у меня забилось. Эта девочка совсем не походила на ту Талашман, которая сидела с нами за одной партой. Она выглядела совсем по-другому!
Косынка, передник, шлепанцы, а главное — эти детишки, которые ласково называли ее Аникуцей и цеплялись за ее передник…
— Это твой брат… и твои… сестры? — невнятно пробормотала я.
Она молчала. Только смотрела на меня своими большими черными глазами. Но теперь они не казались мне испуганными. Просто это были черные задумчивые глаза.
— Ты пришла за наперстком? — негромко и спокойно спросила она. — Я его нашла в гимнастическом зале около вешалки. Хотела отдать Лелии, но Елена сказала мне, что вы уже ушли. Я отнесла его в канцелярию.
— Нет, я не за наперстком! — пролепетала я, чувствуя, что щеки у меня пылают от стыда. — Я просто так пришла. Поиграть с тобой.
Аникуца Талашман удивленно посмотрела на меня, потом лицо ее просветлело, и она смущенно улыбнулась:
— Ну… тогда заходи! — пригласила она и открыла калитку.
Уж не знаю почему, но с того дня я часто хожу в гости к Аникуце. Мне там очень нравится. Мы вместе играем, вместе делаем уроки, я помогаю ей присматривать за малышами: ведь тетя, у которой они живут, уже старенькая и не успевает за всеми уследить.
Напрасно Лелия обижается на меня. Я очень рада, что у меня теперь есть еще одна подруга — Аникуца. Моя мама тоже полюбила ее. Она ей вышила три белых воротничка, точно такие, как у меня. Аникуце отец купил очки и теперь она снова пересела на свою парту к Елене Дупша. Но на всех переменках мы играем вместе. Когда Лелия перестанет дуться и захочет присоединиться к нам, мы будем играть втроем.
Джика Ютеш. Ласка
Как только закончился учебный год, мама ушла из своей больницы и перевелась в тот город, где папа работал на строительстве шарикоподшипникового завода. Вы, конечно, сами знаете, что подшипник — это такая деталь, без которой любая машина и гроша ломаного не стоит. Из папиных рассказов я понял, что разве только утюг работает без подшипников, а все машины, начиная с трактора, который пашет землю, и кончая двигателем скоростного тепловоза, который привез нас из Бухареста, не могут двигаться без подшипников. Так что вам, наверно, ясно, как я горжусь своим отцом, — ведь он работает на строительстве такого важного завода. И я, понятно, не помнил себя от радости, когда вместе с мамой и младшей сестренкой Ли́ей очутился на вокзале этого городка.
Там нас встретил папа.
Улицы здесь совсем не такие, как в Бухаресте. Нет ни трамваев, ни троллейбусов, ходят только голубые автобусы. Зато тут можно увидеть волов, которые тянут подводы, груженные кирпичом или лесом. А квартира у нас тут больше и красивее, чем в Бухаресте, хотя снаружи дом еще не оштукатурен. Это первый жилой корпус для рабочих. Остальные шесть корпусов пока только строятся и будут готовы к осени. Повсюду снуют каменщики и плотники, кровельщики и маляры, на высоченные леса поднимают строительные материалы. Пыль стоит столбом, а шум такой, что оглохнуть можно. А все-таки здесь здорово интересно.
Как только мы внесли чемоданы, я сразу же выскочил за папой во двор, чтобы он не ушел без меня на завод. Я непременно должен увидеть, как выглядят подшипники. Но отец объяснил, что сегодня у него нет времени ходить со мной по заводу, а вот завтра мы обязательно пойдем.
Я остался во дворе один и уныло слонялся между грудами щебня, то и дело обходя штабеля досок и кирпичей. Вдруг я столкнулся лицом к лицу с девчонкой; она держала что-то туго завернутое в блузку, рукава которой болтались во все стороны. «Наверно, у нее там кошка или щенок», — подумал я и только удивился, почему животное так отчаянно вырывается. Девочка то нагибалась, то распрямляла спину, крепко сжимая судорожно дергающийся узелок. Скорее всего, это кошка, потому что вдруг мелькнули взъерошенный хвост и когтистые лапы. Я только было собрался спросить: «Куда ты тащишь эту кошку?» — как вдруг девочка сунула узелок мне в руки и крикнула:
— Держи, держи ее, а то вырвется! Держи, я сейчас сниму пояс и свяжу ее как следует!
Захваченный врасплох, я изо всех сил прижал кошку к груди, но вдруг понял, что в узелке не кошка и не щенок! На миг я увидел длинную светлую мордочку, и острые зубы чуть было не цапнули меня за нос. В жизни я не встречал ничего подобного! Я вскрикнул и отшвырнул узелок. Зверек еще секунду копошился под красной блузкой и мгновенно исчез, словно его никогда и не было. Девчонка так и замерла с разинутым ртом, но тут же опомнилась и завопила:
— Ласка! Убежала ласка!
Она кинулась на колени, пытаясь за штабелем досок увидеть щель, в которую юркнул зверек.
«Ласка? — подумал я. — Что это еще за ласка?»
Привлеченные визгом девчонки, к нам подошли несколько рабочих. Усатый каменщик швырнул камень куда-то за ящики с известкой и крикнул:
— Убежала все-таки разбойница!
— Это он, это он ее выпустил! — заорала девчонка и бросилась ко мне.
Я успел разглядеть, что ее веснушчатое лицо такое же красное, как пионерский галстук, который она носила на шее.
— Ты понимаешь, что наделал? — визжала она, размахивая кулаками у меня перед носом.
— Ты понимаешь, что наделал? — визжала девочка…
— Да что ты от меня хочешь? Чего пристала? — рассердился я, в свою очередь.
— Почему ты ее выпустил? — не унималась она, наседая на меня так, что мне пришлось на шаг отступить.
— Ну и выпустил! Она чуть не укусила меня за нос!
— Трусишка несчастный! Размазня! — крикнула она.
— Трусишка? Размазня? — не стерпел я оскорбления. — Вот я тебе сейчас покажу!
Но девчонка вовсе не испугалась.
— А ну покажи! — кричала она, сверкая глазами. — Еще пионер называется! — И вдруг, не сказав ни слова, она плюхнулась на поломанное ведро и зарыдала. — Мы ее целых два дня подстерегали. Она перегрызла горло семнадцати цыплятам на нашей птицеферме, а теперь, когда мы ее, наконец, поймали, этот дурак выпустил ее! — причитала она, продолжая безутешно рыдать. — Мама так обрадовалась бы. А теперь… теперь ласка ночью передушит остальных цыплят.
У меня волосы стали дыбом. Я совсем растерялся и, в конце концов, почувствовал себя виноватым. Упустить хищника, который погубил семнадцать цыплят!
— Послушай, —