— Прости меня, — я поднялась на цыпочки и поцеловала изгиб его челюсти. — Прости.
Его челюсть сжалась, так же как и руки, и я знала — он не собирается проявлять насилие. Он борется с желанием ответить мне взаимностью. Я мягко провела рукой по его щеке и увидела, как его кадык дернулся, а веки закрылись.
Подойдя ближе, я провела ладонями по груди, животу, затем засунула пальцы в пояс его серых штанов.
Он стал дышать чаще, ноздри раздувались от усилий не поддаться, но он был упрям и не собирался уступать.
Засунув обе руки под пояс его трусов, я схватила одну рукой его упругую ягодицу, а другой ласкала его уже твёрдый член.
Он не отстранился.
Я поднялась на цыпочки и медленно провела языком по его шее, не останавливаясь, пока не добралась до его губ и не прикусила нижнюю. Я сильно дернула — и он с вызовом выдохнул, прежде чем я стала нежно облизывать укус.
— Мы закончили, — выдавил он сквозь стиснутые зубы. — Я не твой. — А я всё равно трогаю твой член, — прошептала я, наслаждаясь яростью в его глазах. — Забавный мир, правда?
Его глаза цвета виски почти полностью скрывались за зрачками, что подтверждало: хотя он меня и ненавидел, он всё равно хотел. И он не отводил взгляда.
— Это не игра, — прорычал он, опершись руками о дверную раму над моей головой. — Понимаешь? Моя жизнь — не игра. Ты не можешь со мной играться, особенно когда я пытаюсь двигаться дальше.
— Как у тебя получается? — спросила я тихо, прижимаясь щекой к его лицу и продолжая ласкать так, как он любил. — Трудно двигаться дальше, да?
— Лиз, пожалуйста, — застонал он, тяжело выдыхая, а щеки его покраснели. — Я не могу.
— Но ты ничего не сделал, — ласково попросила я, усиливая темп, сжимая его крепче, царапая по восхитительной ягодице. — Вот так, — мурлыкала я, доводя его лучше всех. — Позволь мне позаботиться о тебе.
— Я, э... нет, правда... пожалуйста... блин! — из груди вырвался хриплый мужской стон, мышцы ягодиц напряглись, бедра двигались в такт. — Я не должен... э... ты не должна... — ещё один страстный толчок. — Чёрт, это так... — сжал губы и сжался у дверной рамы. — Неправильно!
— Но это так приятно, да? — шептала я, снова лаская шею языком и улыбаясь, когда он кивнул.
— Ты знаешь, я могу дать тебе больше удовольствия, чем она, — продолжала я шепотом, дразня и умоляя, пока мои руки не довели его до пика, которого он так избегал. — Просто поддайся своему желанию и позволь себе это, малыш. Представь, что ты в моей кровати, там, где должен быть, между моих ног, толкаясь глубоко внутрь, наполняя меня и растягивая под себя!
Это сработало.
Из его горла вырвался самый сексуальный мужской рык, когда его оргазм накрыл его, заставив бедра дернуться и тело дрожать. Он всё ещё опирался на дверную раму позади меня, ещё дрожа от послевкусия, опустил голову и глубоко дышал, пытаясь прийти в себя. Не желая усложнять ему, я медленно убрала руки, поправила его трусы и штаны.
Грудь его всё ещё тяжело поднималась, он смотрел в пол — я знала, что внутри его бушуют вина и стыд.
Это вызвало во мне приступ вторичной вины. Вопреки моему отношению ко всему миру и людям, я бы лучше содрала с себя кожу, чем намеренно причиняла бы боль этому парню.
По крайней мере, сегодня я так чувствовала.
А завтра кто знает, что я буду чувствовать.
Я точно не знала.
Но сегодня я любила его.
Не желая делать ему больно, я вышла из комнаты и пошла в ванную. Закрыв дверь, подошла к умывальнику и смыла с рук его прикосновения.
В тишине секунды тянулись, пока не услышала шаги на скрипучей лестнице, а затем громко захлопнулась входная дверь. Выдохнув с трудом, я схватилась за фарфоровую раковину и уставилась в своё отражение.
Взгляд в зеркале принадлежал чужой.
Моё лицо украла шлюха.
— Хорошие девочки молчат и терпят. Только шлюхи сопротивляются. Ты же не хочешь быть шлюхой, правда, малышка...
Не вытерпев больше смотреть на того, кого больше всего ненавидела, я быстро открыла дверцу шкафа.
Достала верное бритвенное лезвие, залезла в ванну и перебросила ногу через бортик.
Зная, что мне нужно это сделать, чтобы удержать разум до следующего срыва, я сосредоточилась на особенно мясистой части бедра и начала карать, резать и успокаивать душу каждым резким движением лезвия.
ВЗЛЕТАЯ В СВОЕЙ МАНИИ
Хьюи
6 ноября 2003 года
Сначала я был оцепеневшим — полностью и безвозвратно оцепеневшим, пока мой разум пытался осознать произошедшее. Ничто из того, что я когда-либо переживал, не травмировало меня так сильно, как когда я вошёл в свою комнату и увидел, как мой товарищ по команде трахает мою девушку.
Мою Лиз!
Боль ударила меня так сильно в солнечное сплетение, что мне едва хватило сил не рухнуть на пол.
Моя первая реакция — вырвать этого предателя от моей предательской девушки и переломать ему все кости в лице.
Хотя мне удалось сломать ему нос, это никак не облегчило моё состояние.
Вместо этого я почувствовал пустоту и разочарование в себе за то, что не взял высоту. Потому что Пирс не стоил моего времени, а поколотить ему лицо той ночью означало лишь выровнять счёт между нами.
Но мы не были равны и никогда не будем.
Да, я разбил ему нос и сломал скулы в двух местах, но он разбил мой мир и сломал моё будущее.
Его кости заживут.
Моё сердце — нет.
Логичная часть моего мозга убеждала меня признать предательство, принять его, пропустить через себя бушующие эмоции, а затем сделать выбор — уйти и не оглядываться.
Потому что я должен был уйти от неё.
Я мог вынести почти всё, что Лиз могла на меня навалить, но не это.
Я не мог с этим справиться.
Пирс воткнул мне нож в спину той ночью, а Лиз — прямо в сердце. В отличие от ножа в спине — того, что я мог пережить, — лезвие Лиз разлетелось внутри меня как дробь, распадаясь и рассекая моё сердце, пока от него не осталось ничего.
Худшее было то, что Лиз даже не сожалела.