В груди неприятно холодеет. Вижу, как Нина заинтересованно косится на нас из-за столика с рисованием. Я поспешно накрываю ладонью стопку салфеток, делаю вид, что поправляю её, и улыбаюсь дочке:
— Рисуй, солнышко, мама сейчас вернётся.
Она кивает и снова утыкается в свой лист.
Я поднимаю взгляд на Левицкого.
— Предупреждением… о чём?
Он выдерживает паузу, словно нарочно тянет.
— Вы, должно быть, понимаете, что возвращение вашего бывшего жениха в этот город — не случайность. У некоторых людей появились вопросы. Старые документы иногда имеют свойство всплывать в самый неподходящий момент.
Сердце сжимается в ледяной камень.
— У меня нет никаких документов, — выдыхаю тихо. — Никогда не было. Я не хочу иметь никакого отношения ни к компании, ни… ни к чему!
— Возможно, это и так, — юрист снова чуть улыбается. — Но вы же понимаете, в этой истории с самого начала всё вышло за рамки ваших желаний.
Я хватаюсь за край стойки, чтобы не показать, как дрожат пальцы.
— Зачем вы мне это говорите?
— Затем, что, — он наклоняется чуть ближе, — лучше, если вы сами будете знать: за вами наблюдают.
Выпрямляется, кивает так же вежливо, как и несколько минут назад, и спокойно уходит. Колокольчик над дверью звенит так громко, что я вздрагиваю.
* * *
После ухода Левицкого я ещё долго стою у стойки, словно вросла в пол. В голове крутится одно: «За вами наблюдают». Улыбка юриста, холодная вежливость, его слова… Я стараюсь дышать ровно, улыбаюсь Нине, убираю посуду. Всё должно быть как обычно. Ради неё.
Но ночью я не сплю. Смотрю на дочку, которая свернулась калачиком рядом, и шепчу себе: «Я просто хочу жить спокойно. Только это. Мы никому ничего не должны».
Через два дня звон колокольчика снова разрывает воздух. Непонятно каким шестым чувством понимаю, что это не случайный покупатель. Поднимаю глаза — и вижу Артура.
— Мы можем поговорить? — спрашивает он тихо.
Я сжимаю ладони так сильно, что ногти впиваются в кожу. Киваю и веду его за угол, подальше от ушей Нины.
— Зачем ты приехал снова? — мой голос срывается. — Чтобы что? Чтобы окончательно разрушить всё, что у меня есть?
Он морщится, но молчит.
— Ты знаешь, что ко мне приходил твой юрист? — выпаливаю, не сдерживаясь. — Говорил про какие-то документы, про то, что за мной наблюдают! Зачем?! Я в этих делах ничего не понимаю и не хочу понимать! Я просто хочу жить спокойно. С дочкой. — Голос дрожит, но я не останавливаюсь. — Печь хлеб, растить её и никогда больше не видеть ваших игр, ваших советов и ваших… подозрений.
Выдыхаю с трудом, чувствуя, как внутри всё выжигает злость и страх.
— Дина… — Артур поднимает глаза, и в них нет ни холодности, ни прежней надменности, только тяжесть и боль. — Юрист приходил к тебе?
— Да! — киваю резко. — И это последнее, чего я хочу! Просто оставьте меня в покое! Ни тогда, ни сейчас мне ничего не было от вас всех нужно! Подавитесь вы компанией, деньгами и всем остальным…
Застываю на полуслове, потому что Артур, покачнувшись, цепляется рукой за стену.
— Господи… — губы у него едва шевелятся. — Ты ничего не знала. Ничего… не знала…
Глава 11
Артур
Я никогда не думал, что можно так бояться слов. Но каждое слово Дины режет меня, как нож. Она дрожит, но говорит до конца, вываливает на меня всё: злость, обиду, страх. А я молчу, потому что мне нечем парировать.
— Ты ничего не знала, — повторяю, и голос срывается. — Господи… Дина, прости меня.
Она смеётся горько, чуть откинув голову.
— Прости?! После шести лет?! После того, как ты сказал «свадьбы не будет» и ушёл?
Я делаю шаг ближе. Хочется схватить её за руки, удержать, но боюсь, что она отдёрнет.
— Я был уверен… мне показали бумаги. Фотографии. Клялись, что ты всё время играла против меня. Что ты подписала согласие на вывод долей. Что встречалась с людьми из фонда. Я поверил. Я идиот! — Срываюсь, бью кулаком по стене. — Я не должен был верить, должен был спросить у тебя, а я… Я поверил.
— Кто «они»? — холодно спрашивает она. — Кто всё это сделал?
Я выдыхаю, закрываю глаза. Пришло время назвать всё своими именами, потому что всё выстроилось в чёткую логичную цепочку.
И только я виноват, что не увидел её раньше. Можно говорить о моей молодости, неопытности, о том, что я поверил тем, кому доверял всю жизнь… но я не поверил любимой женщине.
И за это прощения мне нет.
— Юристы фонда. Старые шакалы, которые когда-то работали с моим отцом, а потом переметнулись к конкурентам. Они подтолкнули историю с подделкой подписей, — считаю по пальцам, чтобы не сбиться. — Совет фонда. Им нужен был повод ввести внешнее управление. А ты… ты оказалась идеальной фигурой. Молодая, неопытная, наивная — на тебя проще всего было повесить всю грязь.
Она смотрит на меня так, словно впервые слышит мой голос.
— И твоя мать? — произносит тихо.
Сердце срывается на секунду. Я киваю.
— Я почти уверен, что она помогла им. Не напрямую… она была уверена, что защищает меня. Считала, что ты можешь быть пешкой, что тобой воспользовались. Но… её руки тоже в этом. Она принесла мне фотографии. Сказала, что, если ты ещё и забеременеешь — компания потеряна, — стискиваю зубы, чтобы не заорать. — Она добилась, чтобы я сделал выбор. Я сделал. И стал… предателем.
Дина смотрит на меня молча. Лицо бледное, губы сжаты.
Я делаю шаг ближе, беру её ладони в свои, и она не отдёргивает руки.
— Я умоляю тебя… прости. Не за то, что я поверил, — за то, что даже не дал тебе шанса. Я разрушил всё, что у нас было. А ты… ты осталась одна. И с ребёнком… с дочкой… Она ведь моя дочь, да?
Её глаза вспыхивают, но я не даю себе остановиться.
— Я разберусь. Со всеми. С фондом, с советом. И с мамой тоже. Она не уйдёт от этого. Но Дина, пожалуйста… позволь вернуться! К тебе. К Нине. Я клянусь, я вернусь, как только смогу поставить точку во всём этом.
Тишина вокруг нас тяжёлая, вязкая. Дина смотрит на меня так, словно пытается понять, можно ли верить хоть одному моему слову.
— Ты бросил меня, — напоминает наконец. — Ещё и пригрозил «принятием мер», когда я заикнулась о беременности.
Меня передёргивает от стыда и вины. Господи, за одно только это мне бы всыпать так, чтобы ни сесть, ни