Если это всё была ложь, то почему ребёнок так похож на меня?
А если правда — зачем тогда та грязь, в которую я окунулся?
Я мечусь между прошлым и настоящим, как зверь в клетке. Каждый шаг ломает версию, в которую я так упрямо верил. Либо Дина предательница — и тогда этот ребёнок чужой. Либо ребёнок мой — и тогда предатель во всей этой истории вовсе не она.
От этой мысли подкашиваются ноги, а в желудке скручивается такой страх, какого я в жизни не чувствовал.
Я закрываю глаза, откидываюсь на спинку сиденья и впервые за много лет не знаю, что делать. Собравшись с силами, еду в гостиницу.
В номере темно. Я не включаю верхний свет, только настольную лампу, жёлтый круг выхватывает стол, чемодан и папку, которую я таскаю с собой, словно талисман. Шесть лет назад именно эти бумаги стали для меня приговором. Я сохранил всё: копии, фотографии, даже заключения экспертов. Потому что с ними было легче. Потому что с ними моя жизнь хоть как-то объяснялась.
Раскладываю всё на столе. Пальцы дрожат, но я заставляю себя по одному вытаскивать листы. Сколько раз я уже на них смотрел.
Подписи. Те самые росчерки, на которых строилось обвинение. Доказать, что это подделка, не смогли. Я смотрю снова — и теперь мне уже кажется, что они не такие, как у Дины, я ведь столько раз видел, как она расписывалась. Или это уже обман зрения?
Фотографии. Дина у храма, конверт в руках. Тогда мне казалось, что это железное доказательство. Но сейчас… На снимке видно только, что она что-то берёт. Лицо у неё растерянное, а не довольное. И рядом с ней тот юрист, лощёный хлыщ, которого я ненавидел. А если это была подстава? Если её просто использовали, а я поверил самому удобному варианту?
Ставлю локти на стол, упираюсь лицом в ладони. В горле словно колючки застряли.
Мама. Её голос тогда звучал так уверенно. «Будь осторожен. Она могла использовать тебя». «А если она забеременеет — потеряешь всё». Тогда эти слова резали, но я принимал их, как лекарство. Потому что боялся. Потому что проще было поверить в предательство Дины, чем допустить, что я разрушил то единственное настоящее, что у меня было.
А теперь этот ребёнок. Девочка, которая смотрела на меня Диниными глазами. Она могла быть моей. Она может быть моей.
Но если это правда, значит, я не просто ошибся. Я предал её. Оставил её одну.
Сердце сжимается до боли. Я пытаюсь отогнать эту мысль, возвращаюсь к бумагам. Перелистываю снова и снова, как будто надеюсь найти в них прямое оправдание, доказательство, что был прав. Но нахожу только вопросы. Почему подписи слишком ровные для её почерка? Почему даты совпали подозрительно точно с нашими поездками? Почему я никогда не поговорил с ней напрямую?
Я не говорил. Я сразу решил. Решил за неё, за себя, за нас обоих.
Встаю, хожу по комнате кругами. Стены давят. Внутри всё рвёт на части. В одну секунду я убеждаю себя: «Нет, это ребёнок другого. Она использовала меня, я был прав». В следующую — вижу её лицо, хлопья снега на длинных волосах, слышу смех Нины, когда она показывает свой рисунок, и вся версия рушится.
Я схожу с ума.
Останавливаюсь у окна. Снизу доносится шум редких машин, огни фар вспыхивают и гаснут. Мир живёт дальше, словно ничего не случилось. А у меня словно выдернули опору из-под ног.
И я впервые за шесть лет всерьёз думаю: а что, если всё это время я верил в ложь?
И если да — как теперь с этим жить?
Я поворачиваюсь к столу, собираю папку обратно. Сжимаю её, словно держу в руках не бумаги, а доказательство собственной вины.
Завтра я начну. Пойду по следам. Найду каждого, кто был рядом тогда. Вскрою всё, что прятали шесть лет.
И если окажется, что я ошибся… я не знаю, как посмотрю ей в глаза.
Но если я прав — мне придётся доказать это самому себе. Иначе я никогда не смогу жить дальше.
Глава 10
Дина
Ночь я почти не сплю. Всё внутри словно качается: то кажется, что всё это было сном, то снова вижу его глаза, холодный тяжёлый взгляд, такой же, как в тот день, когда он сказал, что свадьбы не будет. Шесть лет назад и вчера — никакой разницы, будто время склеилось в один миг.
Я ловлю себя на том, что жду его снова. Слышу звон колокольчика над дверью даже сквозь гул миксера, всматриваюсь в силуэты прохожих за окном. И одновременно боюсь — до дрожи в коленях, до сухости во рту.
А вдруг он действительно придёт?
А вдруг — нет?
Утро проходит в обычной суете: Нина помогает продавщице раскладывать булочки, болтает без умолку, я улыбаюсь через силу, чтобы не выдать тревоги. Но внутри всё клокочет.
Когда дверь открывается, я вздрагиваю. Сердце тут же падает куда-то вниз. Я уверена, что это он. Но в зал входит другой мужчина — высокий, в дорогом костюме, с портфелем. Лицо кажется смутно знакомым, словно я его где-то видела раньше, но не могу вспомнить где.
Он подходит к стойке уверенно, оглядывает зал. Его взгляд задерживается на детском уголке, потом возвращается ко мне.
— Добрый день, — говорит вежливо, но с тем оттенком, от которого холодок пробегает по спине. — Уютное у вас местечко.
— Спасибо, — отвечаю, пытаясь понять, где же я его встречала.
И только через секунду память подбрасывает картинку: поездка в храм со свекровью. Чужая фигура в коридоре, быстрый кивок, короткая улыбка. Тогда я не придала значения. Юрист. Он был рядом с Маргаритой Львовной.
Сейчас он стоит передо мной, и всё во мне сжимается.
— Я бы хотел поговорить, — спокойно произносит мужчина. — Если у вас найдётся время.
— Уточните, по какому вопросу? — отвечаю осторожно. — У нас кафе, можно и здесь обсудить.
Он слегка улыбается — уголком губ, без тепла.
— Я представляю интересы известной вам семьи. Меня зовут Валерий Левицкий. Мы виделись мельком… в храме, шесть лет назад.
— Да, я вас узнала. Простите, но зачем вы здесь? — стараюсь, чтобы голос звучал ровно.
Он не садится. Стоит у стойки, опираясь ладонью на полированный край.
— Иногда прошлое имеет привычку догонять, — говорит тихо. — И лучше быть готовым, чем застигнутым врасплох.
— Я не понимаю, о чём вы, — произношу холодно.
— Понимать и не обязательно, — отвечает мужчина так