— Ты уверена, — говорю глухо, — что фотографии не смонтированы?
— Проверь, — спокойно отвечает мама. — И подписи проверь. И конверт. Проверь всё, — пододвигает ко мне обе папки. — Только сделай это быстро. Пока они не сделали следующий ход.
Я проверяю. В течение недели. И практически не сплю.
Юрист приносит заключение: определить подделку невозможно, даже если это она, то выполнена мастерски, подпись подтверждается. Архив храма подтверждает факт доступа в комнату в те часы: запись в журнале, подпись настоятеля, идентичный ключ в книгах учёта. Камеры внешнего наблюдения улавливают тот самый момент, где Дина принимает конверт из рук отца Василия; отец Василий божится, что там были «простые реликвии», но в тот же день копии «реликвий» оказываются у фонда. Тот самый юрист светится в логах входа на их сервер. Цепочка идеальная. Прямых доказательств вроде бы нет. Но косвенных достаточно, чтобы сложить пазл в картинку, которую я ненавижу.
Совет давит: «Мы видим риски. Вы слишком эмоционально вовлечены. Дайте нам внешнего управляющего хотя бы на переходный период». Представители фонда улыбается ровной улыбкой, конкуренты… такое ощущение, что молча злорадствуют. Мама тоже молчит, но её молчание как поручень, за который можно держаться, когда лестница качается.
А я хожу кругами, как загнанный зверь, и ненавижу каждую свою мысль.
Если это ложь — почему Дина мне ничего не рассказала? Почему ни одним словом не дала понять, что рядом с ней происходит какая-то возня? Она же не могла не заметить! Почему принимала ключ, почему брала конверт? Зачем? Ради кого?
А если это правда… То почему именно со мной она выстраивала тот хрупкий, чистый мир, где можно смеяться под снегом и говорить «всё будет по-настоящему»? Зачем смешивать то, что не смешивают?
Я ловлю себя на дурацких, болезненных мыслях: вспоминаю её телефон, наши диалоги, проверяю в памяти, не исчезала ли она на подозрительные часы. Становлюсь нелепым ревнивцем, каким клялся не быть. И мне стыдно — так же сильно, как больно.
А потом мама тихо кладёт мне на стол короткое сообщение, пересланное от кого-то из «доброжелателей»: «Если она ещё и забеременеет, вам поздно будет думать о браке. Наследники решают всё лучше любых договоров».
И я понимаю, что больше не могу терпеть.
Формулу, которой меня учили с детства, я знаю наизусть: защити компанию — потом думай о себе. Она звучит сухо, как инструкция к пожарному щиту. И я ненавижу её сейчас, как никогда. Потому что в эту формулу не помещается живой человек, в которого я успел… — я даже мысленно не договариваю слово. Но формула всё равно срабатывает.
Я вызываю юристов. Мы открываем временный план, на случай если брак не регистрируется. Я подписываю бумаги, от которых становится тошно — уведомления, резервные решения для совета, поручения по денежному эквиваленту её доли. Холодные, как металл. Каждую подпись ставлю так, будто отрубаю себе по пальцу.
Потом долго сижу в тёмном кабинете и смотрю на окно. За стеклом шумит город, где вот-вот начнётся снег. В голове та самая ночь на бульваре, открытая коробочка, её смех, мой голос: «к чёрту договор». Я бы сжёг все договоры мира, если бы она меня по-настоящему любила. Если бы доверяла. Но то, что я вижу сейчас — не бумага. Это чужие руки на нашей двери. Это рычаги, с которыми меня обставляют. И намёки на то, что завтра кто-то чужой сообщит, что моё место рядом с Диной уже давно занято другим.
Мама появляется на пороге без стука.
— Ты уверен? — спрашивает шепотом.
Я долго молчу. Во рту сухо, как в пустыне — последние дни я питался одним кофе.
— Я уверен, что так правильно, — отвечаю, не узнавая свой голос. — Для компании.
— А для тебя? — она делает шаг и касается моей руки. — Для тебя, сынок?
Я отвожу ладонь, потому что иначе не смогу уйти.
— Для меня… — смеюсь беззвучно, — для меня это будет ад. Но я пройду.
Она кивает. Не обнимает, только осторожно гладит по плечу. И это единственная нежность, которую я сейчас могу вынести.
Ночь пахнет железом и снегом. Водитель спрашивает, куда ехать. Я называю адрес и прошу не ждать.
Поднимаюсь на нужный этаж пешком. Стук подошв по ступеням гулко отдаётся в голове. На площадке перед её дверью я останавливаюсь, кладу ладонь на холодные перила, и вдруг понимаю, что у меня нет запасного варианта для того, как пойдёт наш разговор. Только один набор.
«Свадьбы не будет».
Эти слова звучат внутри, в моей голове, и меня бросает в жар. Но я всё равно поднимаю руку и звоню. Потому что, если не сейчас — то никогда. Потому что я должен вскрыть эту рану, выпустить гной и наконец успокоиться.
И потому что я до последней секунды хочу верить, что она скажет хоть что-то, что разобьёт эту грязную логичность в пыль. И я не буду говорить ничего из того, что заучил.
Но, к сожалению, всё выходит по тому сценарию, который я предвидел.
Глава 9
Артур
Настоящее время
Я выхожу из пекарни слишком быстро, почти бегом, хотя не собирался. Холодный воздух бьёт в лицо, но не отрезвляет. Руки всё ещё помнят тепло чашки — и тонкий голосок: «Здравствуйте. Я Нина».
Нина.
Имя крутится в голове, сбивая дыхание. Ей пять. Да ещё плюс время на беременность. Ровно столько, сколько прошло с той самой зимы.
Я сажусь в машину, сжимаю пальцами руль так, что суставы хрустят. Всё рушится. Все шесть лет я жил с убеждением: Дина меня предала. Документы, подписи, фотографии — я поверил. Я хотел верить. Это давало смысл разрыву, иначе… иначе я должен был признать, что разорвал то, что было настоящим.
Но если ребёнок её… если она моя дочь?
Сердце обрывается. Перед глазами лицо девочки, те же карие глаза, что у Дины, и смешная привычка кусать губу, когда сосредоточена. Она так похожа… слишком похожа.
Но тогда выходит, что всё было ложью. Тогда выходит, что я бросил беременную женщину, свою невесту, которая мне доверяла.
Нет! Я сжимаю зубы. Нет, я не могу вот так перечеркнуть всё, во что верил. Я видел бумаги, я слышал маму, я знаю, что фонд получил «её подписи». Я помню фотографии. Я не придумал это!
И всё же внутри растёт другое, жгучее, невыносимое. Воспоминания о том, как она смеялась под снегом. Как я сам говорил «к чёрту договор». Как хотел поверить, что для нас всё будет