Глава 7
Артур
Шесть лет назад
Совет расходится, а я остаюсь в пустой переговорной, где ещё пахнет кофе и чьим-то терпким парфюмом. На столе папки, распечатки, протоколы. В стекле моё отражение: усталое, злое, чужое. На телефоне три пропущенных от мамы. И одно короткое сообщение: «Это важно. Жду в кабинете».
Я закрываю глаза на секунду, считаю до трёх и иду.
Мамин кабинет — как музей порядка. Ничего лишнего, всё выверено до миллиметра. И она сама, стройная, собранная, слишком спокойная для человека, который, кажется, всегда знает, что сказать.
— Ты вовремя, — кивает мне мягко. — Садись.
На столе перед ней лежат две тонкие папки. Краешком взгляд цепляю названия: «Фонды. Контакты» и «Личные». Последняя — с закладками.
— О чём совет? — мама спрашивает как бы между делом, как будто это не имеет значения.
— Обычное, — отвечаю, пожав плечами. — Бюджеты, годовые, план закупок. И… — делаю паузу, — вопросы по объединению пакетов. До тех пор, пока мы с Диной не подадим заявление, часть решений будут блокировать.
— Разумеется, — мама кивает серьёзно. — Я ведь говорила, что они начнут качать права. Это было предсказуемо.
Она поворачивает ко мне папку «Личные» и раскрывает. Под пальцами плотная бумага, фотографии, ксерокопии страниц из массивной книги.
— Узнаёшь? — она касается снимка, на котором виден кожаный переплёт и золотое тиснение.
— Гостевая книга усадьбы на Липовой? — киваю, вспомнив. — Мы там были с Диной и с тобой. И потом… ты просила её заехать… «уважить традицию». Что это?
— Мы все были там, — мама улыбается. — И в храме тоже были, помнишь? «Святые места». Наши родители любили такие ритуалы, и родители Дины тоже, — она вздыхает, перелистывает страницы. — Здесь её подписи. Несколько раз. Даты ты видишь.
Я вижу. Даты почти совпадают с нашими поездками. «Дина Рубцова. С благодарностью за память». «Дина». Обычные, лёгкие строки, написанные, пока нам приносили чай в толстых стаканах с подстаканниками, а мама рассказывала истории про то, как всё начиналось.
— И что? — спрашиваю. — На память расписываются многие. Это… просто вежливость.
— Конечно, — соглашается мама и вытаскивает следующую бумагу. — А это — уже не «многие».
Я не сразу понимаю, на что смотрю. На копиях — формулировки согласий, уведомления для регистратора, черновики согласования продажи мизерной, но принципиальной доли. Подпись в конце действительно похожа на Динину. Не просто похожа. Это… её подпись. Но…
— Это фальшивка, — говорю мгновенно. — Дина ничего не подписывала. Мы всё делаем вместе, я бы знал.
— Я тоже так подумала, — мама подаёт мне лупу, как эксперт. — Но обрати внимание: совпадение росчерков, совпадение давления на бумагу. Если даже это подделка… то совершенно не любительская. Зачем? — Делает паузу. — И ещё. Документы появились у юриста фонда на прошлой неделе. Совпали с тем, как ты пропал из поля зрения — каток, прогулки, романтика…
Её голос чуть теплеет, как будто она правда радуется, что я наконец-то счастлив. Но одновременно до меня доходит смысл произнесённых слов.
— Как они к ним попали? — в горле становится сухо, голос скребёт, как наждачка.
— Я не знаю, — говорит она честно. — Узнаем. Но факт очевиден: у фонда есть бумага, где от имени Дины выражено предварительное согласие на вывод части её доли при определённых обстоятельствах. Пустяки по объёму, но это рычаг. С ним они приходят к совету и говорят: «Ваши молодые люди тянут время, а компания без управленческой связки рискует. Давайте назначим внешний контроль». И приносят документы. И ты лишаешься сначала малого — а в перспективе всего.
Я молчу. В висках ноет и немного гудит в ушах, как будто я нырнул слишком глубоко.
— Это грязь, это… подстроено, — произношу наконец. — Я сам этим займусь. С адвокатами, с почерковедами, мы разберёмся!
— Разумеется, — кивает мама. — И ещё, — переворачивает страницу, и на столе появляются фотографии. — Вот, смотри.
Холод в животе растекается мгновенно. На одной Дина и знакомый юрист моего отца, тот самый, молодой, которого я всегда терпеть не мог за хищный прищур — скользкий парень. Они стоят у бокового входа храма. На другой — тот же день, дата на снимке, Дина с ключом в руке у маленькой двери в ризницу. На третьей — конверт, который она берёт со стола у настоятеля. Я знаю этот конверт. В нём лежали копии старых договорённостей «на память» — романтика прошлых лет, как наши родители любили говорить.
— Это же с тобой, мам, — слова соскальзывают, кровь стучит в голове. — Вы же вместе ездили.
— Да, — спокойно подтверждает мама. — Но у меня, видишь ли, назначение было не к настоятелю, а к благотворительному комитету. На сорок минут меня задержали. И Дина осталась наедине с отцом Василием, — она слегка пожимает плечами. — Я подумала: девочка переживает, хочет прикоснуться к истории, это же логично, она родителей потеряла... Дала ей ключ. Ритуалы успокаивают. Вот только я ошиблась. Конверт ушёл к юристу фонда. Фотографии — из камер наблюдения. Их мне переслали «в качестве предупреждения». Очень, очень корректного.
Во рту появляется мерзкий привкус крови. В голове выстраивается простая но от этого не менее поганая линия: подписи в гостевой книге — отличный тренажёр для рук подделывателя. Ключ из маминой связки — лёгкий доступ в комнату, куда посторонних не водят. Конверт, где лежит формулировка, которой достаточно, чтобы качнуть «традицию», превратив её в порох. И рядом человек, который когда-то был в команде моего отца, а потом как-то слишком быстро оказался у конкурентов, у тех, кто хочет растащить компанию по камушку.
— Ты хочешь сказать, — выговариваю с трудом, — что Дина… играла на их стороне?
Глава 8
— Я не хочу ничего говорить, — мягко отвечает мама. — Я хочу, чтобы ты был осторожен. Ты слишком увлёкся, — касается моей руки, взгляд у неё теплеет. — Я вижу, как ты на неё смотришь, сынок, — сочувственно улыбается. — И я бы хотела, чтобы ты был счастлив. Но в бизнесе существуют люди, которые умеют мимикрировать под «любовь».
Мы молчим какое-то время. А потом мама добавляет негромко:
— А если она ещё и забеременеет от кого-то, кто этот «рычаг» держит, — мы оба понимаем, чем это для компании обернётся. Ребёнок станет аргументом, который тебе не перебить. Ты потеряешь контроль. Всё, что выстроили твой отец и я, уйдёт в чужие руки.
Слово «ребёнок» ударяет неожиданно. Я вспоминаю Дину под снегопадом, под мягким светом фонаря, когда она смеётся и ловит ладонями крупные влажные хлопья. В груди на миг становится тепло. И тут же — холоднее, чем было. От