Пока мама не умерла, и мы обе не освободились из наших тюрем.
Через некоторое время Наз произносит сквозь стиснутые зубы так тихо, что я едва его слышу: — Я бы хотел убить его.
Мой смех лишен веселья.
— Ты и еще куча народу. К несчастью, тараканов, как известно, чертовски трудно вывести.
Я чувствую, как его взгляд скользит по моему лицу, но не уверена, что не расплачусь, если посмотрю на него, поэтому продолжаю разглядывать улицу и всех этих счастливых людей, которые прогуливаются, не скрываясь под чужими именами.
Проходит, наверное, минут пять, прежде чем Наз заговаривает. И он снова шокирует меня своими словами.
— Моя жена умерла от рака груди.
Пораженная, я смотрю на него. Он смотрит прямо перед собой в окно, как только что делала я, наблюдая за обычными людьми.
— Одна маленькая опухоль, сказали врачи. Звучало так, будто это можно вылечить. Никто не умирает от одной маленькой опухоли. Операция, химиотерапия, облучение — на все про все уходит год жизни. Волосы отрастают снова. Наконец, можно оглянуться назад и сказать: «Смотрите, мы справились с этой ужасной ситуацией, все было не так уж плохо. Впереди у нас вся жизнь».
Наз на мгновение замокает, все также смотря на улицу.
— Но оказывается, что так говорить нельзя, потому что эта маленькая опухоль, которая казалась такой безобидной, на самом деле коварная сука. Не успеешь закончить химиотерапию, как появляется еще одна опухоль в легких. И еще одна в лимфатическом узле. И еще одна на позвоночнике, которая ломает второй поясничный позвонок и превращает его в месиво. Потом еще одна операция, еще одна лучевая терапия, и вот однажды врач произносит слово, которого ты ждал. Слово, которое все меняет. Это слово, которое рушит весь твой мир.
Наз закрывает глаза.
— Терминальная стадия, — тихо произносит он.
Я прижимаю ладонь ко рту. В комнате становится слишком тесно, слишком жарко. Мне хочется коснуться его руки, положить свою ладонь на его, но я не решаюсь.
Он сглатывает и продолжает низким голосом: — Что я помню лучше всего, так это то, как мне было страшно. Все это время мне было так чертовски страшно. Я лежал рядом с ней в темноте, слушал, как она дышит во сне, и мне было так страшно, что я не мог пошевелиться. Потому что я ничего не мог сделать. Не мог это исправить. Не мог остановить. Мне оставалось только смотреть, как человек, которого я любил больше всего на свете, страдает и увядает, пока она не стала такой же крошечной и легкой, как ребенок.
Впервые с начала рассказа его голос дрожит.
— Я умолял Бога забрать вместо нее меня, но, как видишь, я все еще здесь.
— Наз, — выдыхаю я, глаза щиплет. — Мне так, так жаль.
Он тяжело выдыхает и проводит рукой по лицу.
— Это было давно. Я женился очень молодым. Но я много думал о ней с того дня на рынке, когда ты сказала, что брак священен. Потому что я согласен с тобой. Любовь, которую мы делили с Севан, была единственной чистой и святой вещью, которую я когда-либо встречал в этой жизни.
Я смотрю на него мгновение, а затем разражаюсь слезами.
Он стонет.
— Ох, черт. Посмотри, что я наделал.
— Все хорошо. Я в порядке, — всхлипываю я, хотя очевидно, что это не так: слезы катятся по щекам, и люди начинают тревожно оглядываться на меня.
Наз тянет меня за руку. И вот я уже прижимаюсь к нему, уткнувшись лицом в его грудь, и рыдаю, забрызгивая слезами его красивую льняную рубашку, а он вздыхает и обнимает меня.
— Полагаю, это был тот случай, когда всего «слишком много и слишком рано», да? — шепчет он.
— Нет. Это было прекрасно. П-прости, что я такая размазня.
— Ты не размазня.
Я поднимаю голову и смотрю на него заплаканными глазами.
Назир улыбается мне и осторожно вытирает мою щеку большим пальцем.
— Но плачешь ты некрасиво. Ужас. Посмотри на эту перекошенное красное лицо. Тебе никогда не пробиться в кино, милая.
Моя нижняя губа дрожит, я беру пачку бумажных салфеток, которую он мне протягивает, и, шмыгая носом, вытираю глаза.
— Я думала, ты сказал, что мне никогда не стать ведущей ток-шоу.
— И это тоже. Карьера в индустрии развлечений тебе точно не светит. Разве что пойдешь на радио, где можно спрятаться за микрофоном, и никто не увидит твою страшное лицо.
— Ты не считаешь меня страшной, — шепчу я.
Вся его нежность и поддразнивания исчезают. Наз смотрит на меня, на мои волосы, губы и мокрое лицо, а потом медленно качает головой.
— Нет, не считаю.
Его голос звучит мягко и печально. Его глаза тоже печальны, но, полагаю, так всегда и бывает, когда два человека рассказывают друг другу свои самые мрачные истории.
Я выдыхаю, расправляю плечи и пытаюсь улыбнуться. Улыбка слабая, но это уже что-то.
— Ужасное свидание с мороженым ты мне устроил, Дадли. Я так травмирована, что, возможно, больше никогда его не съем.
В его глазах снова появляется озорной огонек.
— Хорошо. Потому что, если ты наберешь еще хоть немного веса, им придется разбирать крышу и подгонять кран, чтобы вытащить тебя отсюда.
Мы улыбаемся друг другу. Время тянется. Наши улыбки угасают, но мы по-прежнему смотрим друг на друга не отрываясь. Его губы приоткрываются, и на мгновение мне кажется, что Наз вот-вот наклонится и поцелует меня, но он отводит взгляд и выдыхает.
— Давай я провожу тебя домой, — говорит он, поднимаясь.
Его голос звучит ровно, взгляд непроницаем, но протянутая мне рука дрожит.
ВОСЕМЬ
НАЗ
Я провожаю Эву до дома. Но не поднимаюсь по лестнице к двери, потому что эти ее губы — слишком сильное искушение. Я просто машу ей рукой с тротуара и жду, пока она зайдет внутрь.
Затем бегу трусцой до своего дома и, едва оказавшись внутри, хватаюсь за телефон.
Несмотря на поздний час, мой босс, Коннор, снимает трубку после первого же гудка.
— Привет, брат. Как дела?
— У меня проблема.
Без малейшей паузы или изменения тона он отвечает: — У меня есть решение. Выкладывай, что стряслось.
— Эвелина и Димитрий Иванов не женаты.
Наступает пауза. Я представляю, как он на другом конце провода щурится своими темными глазами, и это чертовски пугает даже меня.
— Два пункта, — говорит Коннор.
— Давай.
— Во-первых, нас, черт возьми, не касается, каков юридический статус их отношений. Этот человек нанял нас, чтобы мы сделали свою работу, а